НА ГЛАВНУЮ
 СОДЕРЖАНИЕ:
 
СОЛДАТСКИЕ СКАЗКИ:
КОРОЛЕВА
АНТИГНОЙ
ОСЛИНЫЙ ТОРМОЗ
КАВКАЗСКИЙ ЧЕРТ
С КОЛОКОЛЬЧИКОМ
КАБЫ Я БЫЛ ЦАРЕМ
КОРНЕТ-ЛУНАТИК
БЕСТЕЛЕСНАЯ КОМАНДА
СОЛДАТ И РУСАЛКА
АРМЕЙСКИЙ СПОТЫКАЧ
МУРАВЬИНАЯ КУЧА
МИРНАЯ ВОЙНА
ПОМЕЩИК
СУМБУР-ТРАВА
АНТОШИНА БЕДА
ЛЕБЕДИНАЯ ПРОХЛАДА
БЕЗГЛАСНОЕ КОРОЛЕВСТВО
ШТАБС-КАПИТАНСКАЯ
КОМУ ЗА МАХОРКОЙ
ПРАВДИВАЯ КОЛБАСА
КАТИСЬ ГОРОШКОМ
 
ПРОЗА САТИРА 1904-17:

ДНЕВНИК РЕЗОНЕРА
ДЕЛИКАТНЫЕ МЫСЛИ

СОВЕТЫ ЧЕЛОВЕКУ
ЛЮБИМЫЕ ПОГОВОРКИ
РУКОВОДСТВО ДЛЯ
ГЛУПОСТЬ
БУМЕРАНГ 1925
 
ПРОЗА САТИРА 1921–31:

ЛЮБИТЕЛЬСТВО
РАЗГОВОР С ДЕДУШКОЙ
ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ
ГОЛОВА БЛОНДИНКИ
ПУШКИН В ПАРИЖЕ
ЖИТЕЙСКАЯ МУДРОСТЬ
НАГЛЯДНОЕ ОБУЧЕНИЕ
 
СТАТЬИ: ПАМФЛЕТЫ:

ОПЯТЬ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
О ЛИТЕРАТУРЕ
 
САША ЧЁРНЫЙ: СТИХИ:
Чёрный лучшее 10
Чёрный лучшее 20
Чёрный лучшее 30
Чёрный лучшее 40
Чёрный лучшее 50
Чёрный лучшее 60
Чёрный лучшее 70
Чёрный лучшее 80
Чёрный лучшее 90
Чёрный лучшее 99
   

стихи Чёрного  1
стихи Чёрного  2
стихи Чёрного  3
стихи Чёрного  4
стихи Чёрного  5
стихи Чёрного  6
стихи Чёрного  7
стихи Чёрного  8
стихи Чёрного  9
стихи Чёрного 10
 
стихи  для детей
стихи  для детей
    

Саша Чёрный: проза сатира: УЗАКОНЕННОЕ ЛЮБИТЕЛЬСТВО 

 
 читай тексты Саши Чёрного: прозаические произведения  
 
САТИРА В ПРОЗЕ (1921–1931)

УЗАКОНЕННОЕ ЛЮБИТЕЛЬСТВО
(ОБ ОДНОМ НЕСЕРЬЕЗНОМ, НО ЧРЕЗВЫЧАЙНО ПОПУЛЯРНОМ ИСКУССТВЕ)

Пишут о музыке, о живописи, о книгах, о балете. Перед холодными глазами современных прохожих развертывают один за другим пышные ковры любимого своего искусства… а тут же рядом, бок о бок, эстетическая, общедоступная кухмистерская готовит для всех дежурное блюдо из объедков любого искусства, сдобренных где сахарином сентиментальности, где трагизмом кинематографических ужасов, где очередной модой на какой-либо стиль, докатившийся до толпы.

В ряду таких дежурных блюд есть одно, состоящее в некотором родстве с поэзией. Правда, искусство это - декламация - пишется только с маленькой буквы, а, может быть, справедливости ради его следовало бы заключить в иронические кавычки, но сила его влияния так непоколебимо устойчива, но круги, им захваченные, так широки (едва ли не шире кругов любителей раскрашенных зайцев из папье-маше и фокстротов), что искусству этому стоит уделить несколько неблагосклонных, искренних слов.

* * *
Искусство декламации, в том виде, в каком нам его преподносят ежедневно, обладает одним удивительно привлекательным свойством: ему совсем не надо учиться. Художник, музыкант, архитектор, балерина, певец проходят долгие годы искуса и неутомимого бешеного труда, пока, ступень за ступенью, не дойдут до доступной каждому из них вершины.

Если бы какой-либо беззаботный эстет, с лиловым платочком в кармане, никогда не державший в руках скрипки, нанялся бы в кино по скрипично-увеселительной части и в первый же дебют стал извлекать из незнакомого инструмента пронзительные звуки выворачиваемой наизнанку кошки, - и скрипка и дебютант на долгое время потеряли бы физическую возможность проделывать такого рода опыты.

Но если бы тот же самый отчаянный человек выступил в роли декламаторствующего стиходробителя с "Каменщиком" Брюсова или "Качелями" Сологуба, результат был бы тот, который мы наблюдаем обычно: бурные аплодисменты родственников, сочувственные - знакомых и недоуменно-вежливые - остальной части слушателей. Потому что, Бог ее знает, что она такое - эта самая декламация. Воет? Может быть, это новая школа выявления скрытых в стихах подсознательных эмоций. Бубнит? Почему же и не бубнить… Пропускает двенадцать букв из общепринятого алфавита? А может быть, и это какой-нибудь позавчерашний уклон с завитушками, нео-сюсюканье, примечательное для трактовки данной музы.

Мы, русские современники, захватили еще полосу подчеркивающей, приподнято-пафосной декламации. Любые стихи в такой передаче казались точно сплошь написанными курсивом. Поэт улыбается - разъяснитель-декламатор хохочет, поэт вздыхает - тот рыдает, поэт становится на цыпочки - этот взлезает на ходули, поэт намекает - господин во фраке бьет себя ладонью в манишку и шипящим шепотом подчеркивает…

Такая обывательско-актерская манера привилась особенно в необъятной русской провинции, где редкая губернская и уездная вечеринка обходилась без "Сумасшедшего" Апухтина, "Портного" Никитина, "Сакия-Муни" Мережковского, "Белого покрывала" и прочих окинжаленных вещей. Манера эта никогда не ограничивалась голосовыми связками: участвовали глаза, брови, нос, руки (шведская гимнастика патетических моментов), гордо отставленная подрыгивающая нога, белый крахмал рубашки и вдохновенно набегающая на низкий лоб прическа… Особенно неистовствовали молодые люди, которым удавалось побывать в столице и послушать Ходотова. Бедный Ходотов! Не знаю, приходилось ли когда-нибудь этому даровитому артисту видеть и слышать, как оскар-уайльдствующие акцизные чиновники наивно пародировали в житомирских и пензенских салонах его декламаторское искусство. Слава Богу, если не приходилось!

И наряду с декламацией помните ли вы ближайшую родственницу этой незаконнорожденной музы - мелодекламацию? Бедные кости Апухтина и Надсона, кротких и скромных поэтов, не раз переворачивались в гробах, когда до них долетали обескровленные убого-монотонные аккорды, покрытые завываньем потерявших смысл и краски лирических строчек. Не один здоровый человек, даже из числа вежливо аплодирующих, уходил домой после таких сеансов с таким ощущением под ложечкой, точно он наелся глицерину с мыльной пеной, обильно политой малиновым сиропом…

Современная декламация, если определять ее новой убого-нищенской терминологией, конечно, значительно "полевела". Можно наметить два ее основных типа. Первый из них - пародирующая неосимволистов пономарско-трупная читка. Полное отсутствие жестов и игры лица, каменная маска автоматической пифии, которую принесли на вечер, обмахнули с нее метелочкой пыль и завели на положенные четверть часа. Голос без понижений и повышений, без piano и forte, без выделения цезуры, без отделения строк и строф. Собственно даже не голос, а чревовещание, своеобразно доводящее слушателя до того транса, который овладевает кроликом, когда на него, не мигая, смотрит вставшая над ним в зарослях очковая змея. Манера эта, правда, не так уж нова; не говоря уже о пономарской дикции, такого рода декламация знакома нам еще по "Посмертным запискам Пиквикского клуба". Помните бесстрастную, долговязую фигуру судейского клерка в очках, неутомимо приводившего своих клиентов к присяге? "Формула самой присяги и все последующее произносилось одним духом без знаков препинания, так что выходило приблизительно так", - говорит Диккенс: "Возьмите книгу в правую руку вот ваша подпись вашей рукой клянитесь всемогущим Богом что показание ваше подлинно и верно с вас следует шиллинг давайте мелкими у меня нет сдачи".

Вторая манера культивируется подражателями того гениального, но скромного мужчины, который недавно обмолвился о себе в стихах:

Поэт, как Дант, мыслитель, как Сократ,
Не я ль достиг в искусстве апогея…

Манера эта, как и все великие открытия, проста и убедительна. Назвать ее можно "поэзо-фиксатуарной" по той утонченно-писарской изысканности, с какой декламаторы обоего пола, вихляя бедрами, выпевают, с подвизгиваньем в середине каждой строки, завитые и напомаженные стихозы. Декламаторши, подверженные таким поэзо-припадкам, предпочитают появляться на эстраде с бронзовой подвязкой на голове, декламаторы - с экзотическим цветком в петличке и с румянцем на щеках, приобретенным по сходной цене в ближайшем парфюмерном магазине.

Есть еще одна особая категория декламаторов, из породы так называемых молодых и начинающих, - назвать их можно "само-декламаторами". Старшие их собратья, поэты, уже вошедшие в литературную табель о рангах (среди них даже "любимцы публики обеих полушарий", как писали в уездных афишах о доморощенных Вяльцевых), - показали им соблазнительный пример. Подмостки "Бродячих котов" и "Собак", а тем более "Соляных городков", вернее всяких книг и упорного, скрытого от всех творчества, вели к вершинам сегодняшней славы, создавая поэтам-самодекламаторам в короткое время такой успех, которого не достигали и самые рекламные сорта галош.

Заезжие провинциалы и несметные стада вечно взволнованных курсисток, легко переходя от общедоступного Надсона и Апухтина к самоновейшим поэзо-лихачам, своими глазами созерцали богов, багровея от счастья, слушали собственными ушами лирические состязания парнасских завсегдатаев и даже участвовали в таких незабываемых на всю жизнь событиях, как очередные выборы "короля поэтов"… Шутка ли сказать!

Чего же требовать от молодых? Правда, и в былое время кто не грешил стихами. Даже у историка Иловайского, наверно, была заветная тетрадка, которую он тщательно прятал от окружающих, а на старости лет, должно быть, сжег. Люди были скромнее. Свои первые опыты-черновики молодые стихописцы, после настойчивых приставаний, читали разве ближайшим друзьям и родственникам, да изредка каллиграфическим почерком переписывали их в альбом единственной гимназистке.

В наши дни начинающие предприимчивее. Они пустили в обращение странную легенду, которой сами первые и поверили: о международной интриге против них старших собратьев, редакторов, издателей, метранпажей и едва ли не брошюровщиц. Тайны мадридского литературного двора всех времен, расцвеченные безгранично щедрой к себе самовлюбленностью, до мельчайших подробностей известны каждому из них, едва знакомому с употреблением рифм "смерть-твердь-жердь"… И конечно, ультралевый уклон новой поэзии, производящий каждого прохожего, принявшего ее каноны, в гении, вытащил всех их, воющих и голосящих артельно и повзводно, на бесчисленные эстрады…

* * *

Теперь совершенно серьезно: если мы уже живем в такое поэтическое (действительно!) время, что ни на одной вечеринке - от вечера, посвященного памяти Толстого, до очередной студенческой пятницы - без декламации обойтись не можем, то нельзя ли эту самую декламацию каким-нибудь радикальным способом двинуть по-настоящему влево так, чтобы от нее ничего не осталось?

Я бы предложил, например, совершенно новый способ коллективной "внутренней декламации". Допустим, что в программе вечера стоит очередная громогласная порча стихов. Что, если бы устроители, выбрав строгие и неувядаемые вирши, скажем, Пушкина, Тютчева, Фета, Бунина, Блока (не плохие поэты!), отпечатали их на гектографе и раздали слушателям, а затем… и сам декламатор, и аудитория пусть вдумчиво прочтут их про себя, тихо переворачивая листочки…

А как же быть с "начинающими"? Во-первых, начинающие могут собираться где-нибудь у себя в мансарде и самодекламировать друг другу свои черновики до зубной боли, а во-вторых, если они сами попадут на такие вечера "внутренней декламации", то, может быть… не бесчувственные же они в самом деле, - у них надолго пропадет охота заниматься искусством, которое, право, много сложнее и ответственнее, чем игра на флейте. Попробуйте-ка сыграть перед сотнями посторонних людей на флейте, когда вы даже и того не знаете, с какого конца в нее дуть.

<1921>

ГРАФСКАЯ НЕБРЕЖНОСТЬ*
(СМЕНОВЕХОВСКАЯ НОВЕЛЛА)

Демьян Бедный, почетный кустарь красно-крыловского цеха в СССР, скосил глаза на шагавшего перед ним плотного автора "Хождения по мукам" и зычно рассмеялся:

- Что, Алешка, упарился?

Граф резко повернулся на новых пролетарских каблуках и загнул словесную спираль:

- …..! Хорошо тебе, черту гладкому, гоготать… Выслужился, дьявол. На всех заборах расклеен. А я что им, - мальчик дался? Семь раз в неделю присягать должен?

- Не нравится? А ты опять в Берлин… пупки отращивать.

- Выпустят они, как же. Уж я в Париж послом просился.

- В Париж?! Ах ты, штучка с ручкой! Ну и что ж?

- Зиновьев и разговаривать не стал. Вынул из бонбоньерки мятную лепешку и сует с. с… Жажду, говорит, очень утоляет, товарищ-граф, не угодно ли?

Демьян Бедный заливисто заржал.

- Ну, Алешка, и лаком ты, как я погляжу. Это же за какие услуги? Я с самого Октября впрягся, красней меня, может, во всей СССР человека не сыщешь, - самому и то тошно, - и то не мечтаю, а тебя, свежезаконтрактованного борова - послом?

- Так что же мне делать? Икрой нэпманам плеши мазать?

- Пиши. Старайся.

- Трудно мне.

- А там писал? Стало быть, легко было. Ты думаешь "Детством Никиты" отделался, - буржуазный приплод раскрасил?.. Заслуга! Либо эта твоя, как ее… "Аэлита", - планетарный роман под Уэллса. Только красный хлеб у других зря отбиваешь. Ты, друг, не увиливай. На землю спустись - в СССР!

Граф уныло следил за мухой, переползавшей по клеенке через пивную лужицу, и молчал.

- Слушай, Алеша. Ты же мне не конкурент, прозаик. Есть у тебя одна золотая тема, которой ни у кого из нас нет. Уж я б из нее накроил! На полное собрание хватит…

Автор "Хождения по мукам" насторожился.

- Какая-такая тема? Много ты, Демьянова уха, в темах-то понимаешь.

- Ты что же притворяешься, Авеля из себя корчишь? Э-ми-гра-ци-я, вот какая тема. Понял? По-настоящему с тебя десять процентов взять бы следовало за эту тему, да бес с тобой, с товарищей не беру. Прощай, граф, пойду. Скучно у тебя, сидишь, как кислая собака. И зачем только к нам примазался, одному Госиздату известно!

* * *

После ухода маститого краснописца графа точно волной подняло. Метнулся по комнате, десть разграфленной бумаги на столе разложил, перышко новое с серпом и молотом обсосал и окинул злыми осоветившимися глазами свое недавнее прошлое: белые друзья, антисоветские разговоры, книжные заметки… Эпопея! Исказить, прибавить, раздраконить - благо никто не ответит. Весталками, дьяволы, заделались! Думают, так уж сладко было в "Накануне" He-Букву дублировать… Ему, ходившему по мукам, с безголосым Кусиковым и Дроздовым из одной собачьей будки подлаивать… Без веры, без пламени красную резинку жевать, свое кровное - грязным кнутом полосовать… Ладно…

Граф присел на корточки перед разинутым настежь чемоданом и тяжело вздохнул. Веры и пламени, увы, не было на советский червонец и сейчас, а слева под сорочкой, как всегда, когда он принимался за красную стряпню, подымался мутный приступ морской болезни.

От какой же печки все-таки танцевать? Мяса, мяса, дьявол их задави!

На дне чемодана ему бросился в глаза клочок старой эмигрантской газеты, в который был завернут красный жилет, подаренный графу совслужащими по "Накануне" перед отъездом графа в Москву. Он скользнул налившимися желчью глазами по скомканным столбцам и крякнул…

Ага! Вот это самое и есть.

* * *

Товарищ Стеклов концом красного пальца указал графу на стул у редакторского стола и пренебрежительно откинулся на кресле.

- Заждались, товарищ, заждались… Что же это вы так долго раскачивались, а?

Граф, с трудом выдавив на лице пролетарскую улыбку, молча протянул рукопись и, опустив глаза, контрреволюционно выругался (про себя, конечно): "Ишь, пулемет заржавленный!.."

Стеклов углубился в графскую рукопись.

"Крайне характерно отношение эмигрантской падали к советской этике, освободившейся от буржуазной указки и впервые на полной воле развертывающей мощные крылья навстречу красной красоте и правде…

Не угодно ли, что пишут эти, захлебывающиеся ох бессильной ярости трупы:

"Большевики не пытаются создать новое, сотворить идею жизни. Они поступают проще (и их поклонникам это кажется откровением) - они берут готовую идею и прибавляют к ней свое "но". Получается грандиозно, оригинально и, главное, кроваво".

"Да здравствует всеобщая справедливость! Но семьи тех, кто сражается против большевиков, - старики, женщины, дети - должны быть казнены, а те, кто не желает работать с советским правительством, - уничтожены голодом…"

"Да здравствует самоопределение народов! Но донских казаков мы вырежем. Малороссов, Литву, Финнов, Эстов, Поляков, всю Сибирь, Армян, Грузин и пр., и пр. вырезать, потому что они самоопределяются, не признавая власти Советов…"

"Это "но" - роковое и необычайно характерное. Большевики не знают созидательного "да" или сокрушающего в своем сокрушении творческого "нет" первой французской революции. У них чисто иезуитское, инквизиторское уклонение - "но", сумасшедшая поправка".

Словно - один глаз открыт, другой закрыт, смотришь на лицо - оно повертывается затылком, - видишь - человеческая фигура, а на самом деле кровавый призрак, весь дрожащий от мерзости и вожделения…"

* * *

Товарищ Стеклов не стал дальше читать, накрыл рукопись ладонью и поднял холодные глаза на графа, скромно и почтительно потевшего на стуле.

- Старые цитаты, граф.

- То есть, почему же?

Товарищ Стеклов искушенным глазом окинул папки, стоявшие за его спиной в шкафу с ярлыком "Контрреволюция - Париж" и раскрыл одну из них.

- "Общее дело". Статья от 9 октября 1919 года, перепечатанная в 1920 году в нью-йоркском сборнике "Скорбь земли русской".

- Но, товарищ… - Граф быстро проглотил слюну и провел языком по сухим губам. - Разве так важна дата. И разве эмигрантские мозги с тех пор так изменились?

- Цитаты старые, - сухо повторил Стеклов. - И опасные… Кем подписана статья, не знаете?

- Не помню-с… - Граф попробовал взболтнуть свою память, но кроме мути ничего в ней не осело. - Не помню-с… Но разве это существенно? Я цитировал середину статьи по случайно у меня завалявшемуся обрывку эмигрантской газеты…

- Оно и видно, - редактор захлопнул папку и вдруг, словно из вербной свиньи, заструился прерывистый, захлебывающийся визг, - это он смеялся. - Не знаете?.. Забыли? А вот я знаю и не забыл. Статья подписана графом Алексеем Николаевичем Толстым… До свидания, товарищ. Ничего, ничего, не извиняйтесь. В нашей практике всякое бывает. Двери, пожалуйста, закройте - с лестницы дует.

<1924>  

.......................................
© Copyright: Саша Черный проза сатира

 


 

   

 
  Читать Саша Черный текст - проза сатира произведения творчество Саши Черного.