Горбунов-Посадов: стихи русского поэта и биография

НА ГЛАВНУЮ ПОЭТЫ на Г:
Габриак
Галина
Гарднер
Гейнце
Герасимов
Герцык
Гиляровский
Гиппиус В
Гиппиус З
Глебов
Глинка
Гмырев
Гнедич

Голенищев

       

 
Поэт Горбунов-Посадов: биография и стихотворения

Краткая биография русского поэта:

 Иван Иванович Горбунов-Посадов (настоящая фамилия — Горбунов) (4[16].04.1864—12.02.1940), педагог, публицист, издатель. Родился в Колпино, близ Петербурга. Сын инженера. С 1884 стал последователем идей Л. Н. Толстого. С 1885 — сотрудник, с 1897 — бессменный руководитель основанного Толстым издательства «Посредник», выпускавшего книги главным образом для народного чтения и самообразования: «Библиотека для детей и юношества», «Календарь для всех», «Борьба с пьянством» и др., в которых пропагандировались идеи Толстого. Популярен был его букварь «Азбука-картинка…» (1889). Горбунов-Посадов — составитель многочисленных сборников рассказов, стихов, притч и др. Писал стихи. Выпускал журнал для детей «Маяк», журнал «Свободное воспитание», в которых проявил себя сторонником трудового воспитания.

Стихотворения Горбунова-Посадова пронизаны толстовскими мотивами, стремлением к новой, освобожденной от оков насилия жизни, к борьбе за победу любви и братства: сборники «В Христову ночь и др. стихотворения» (М., 1905), «Братская кровь. Враги. Гимн братству. Друзьям добра» (М., 1906). Автор антивоенных сборников «Война. Стихотворения (1914—1917)» (М., 1917), «Корабль дьявола и др. наброски в дни войны» (М., б. г.), «Что такое война», «Мы, мертвые, говорим вам…», «Святая ночь» (все — М., 1917), «Опомнитесь, братья! Стихотворения. 1900—1917», «Девять в минуту» (оба — М., 1918). Наполненные подкупающей искренностью и убежденностью (это неоднократно отмечал Толстой), стихи Горбунова-Посадова пользовались популярностью в широкой читательской среде. Теми же настроениями отмечена и его проза (гл. обр. короткие рассказы и притчи): «Милосердные звери» (М., 1896), «Белый гость. Сборник притч и рассказов» (М., 1900), «Порука и др. рассказы» (М., 1902), «Дочь китайского вельможи и др. рассказы» (М., 1903), очерки «Освободители черных рабов» (М., 1910).


Поэт Горбунов-Посадов: читать тексты стихов: (по алфавиту)

Ах ты, воля, моя воля,
Золотая ты моя!
Воля — сокол поднебесный,
Воля — светлая заря.
Не с росой ли ты спустилась,
Не во сне ли вижу я?!
Знать дошли наши молитвы
До небесного царя.

Долго, долго мы страдали,
Позабытые судьбой.
Долго в рабстве изнывали,
Как под крышкой гробовой.

Как скотина продавались
Мы на рынке городском.
Муж с женою разлучались,
Дети с матерью, с отцом.

Человека в нас не знали,
Не видали брата в нас.
Как зверей, нас истязали,
Надругались каждый час.

Ах ты, воля, моя воля,
Золотая ты моя!
Воля — сокол поднебесный,
Воля — светлая заря.
Не с росой ли ты спустилась,
Не во сне ли вижу я.
Знать дошли наши молитвы
До небесного царя.

Спали цепи вековые,
Стали снова мы людьми.
Слава тем, кто к свету, к солнцу
Нас ведет из тяжкой тьмы.

Не вернет никто нас больше
В рабства смрадную тюрьму,
Не отнять у нас свободы
Никогда и никому!

С вольной волей, с светлой волей
Жизнь иная уж пойдет.
Новым цветом наше поле,
Наша нива зацветет.

Ах ты, воля, моя воля,
Золотая ты моя!
Воля — сокол поднебесный,
Воля — светлая заря.


* * *

Был вечер, петербургский, туманный, промозглый…
На набережной канала
Она встретилась мне. Худа… Бледна…
«Пойдемте ко мне», — она сказала,
Осипшим голосом тихо сказала она.

Я почувствовал, что она сегодня не ела.
У меня был только рубль. Я отдал его ей.
Она удивилась: «Как? Даром? не взяв ее тела?».
Этого не бывало еще с ней.

Она благодарно на меня взглянула
И маленькую, детскую, худую руку мне
Несмело она протянула
И исчезла в вечерней петербургской промозглой мгле…

Бедная сестра! Я ничего больше не мог сделать для тебя,
Я ничего не сделал, чтобы вырвать тебя из пучины.
Может-быть, вскоре найдут с рюмкой яда тебя,
Погибшей с голода, с отчаянья среди огромной, миллионной,
столичной пустыни.


В дни власти

Зверь на свободе пирует! Антихриста народы
Друг против друга, как твари немые, в кровавую бездну бросает.
Распято братство, расстреляна вера, убита свобода!
Обезумевший род людской сам себя своей рукой распинает!

Зверь на свободе пирует! A тихие, кроткие
Дети великой любви, исповедники веры Христовой,
В кандалах, как убийцы, за острожной томятся решеткой!
Оскорбляемые, избиваемые, твердо несут они венец свой терновый!

Свет их светит, как солнце, во мгле нам кровавой!
Верным Христу, верным любви, верным братству всемирному слава!

Горы трупов кровавых поднялись до самого неба.
Камни — и те вопиют под ногами народов, друг друга бешено рвущих:
«Мира нам! Мира нам! Мира! Хлеба нам! Хлеба нам! Хлеба!
Сжальтесь над мукою деток, миллионами от голо­да медленно мрущих!»

Нету ответа. Напрасно кровавою пеной
Бьет о сердца властелинов море безмерных терзаний.
Братства апостолы брошены в мертвые стены,
Но не сломят их ни стены темниц, ни железо цепей, ни
угрозы — смертных страданий!

Свет их светит, как солнце, во мгле нам кровавой!
Верным Христу, верным любви, верным братству всемирному слава!

Их не сломит и смерть, и над миром, тонущим
В братской крови, над крышкой их раннего гроба
Вознесется призыв их великий, народы из бездны зовущей,
Вознесется над мраком безумной вражды, озверенья и злобы
Их призыв: «Поднимайся из грязной, кровавой могилы,
Человеческий род! Как Самсон, сбросив с плеч
Весь обман, все насилье проклятых веков, трепеща
от воскреснувшей силы,
Брось преступный, братской кровью забрызганный, меч,
Разверни не залитые каплею крови
Ткани новых знамен, где написано: «Братья, вперед!
Только чистой, единой, всеобщей любовью
Управляется ныне, сплотившийся в душу одну, человеческий род!»

Верным Христу, верным любви, верным братству всемирному слава!
Свет их светит, как солнце, во мгле нам кровавой


* * *

В те дни, когда морями льется кровь,
Когда брат брата бешено терзает,
Когда растоптана вся вера, вся любовь,
Когда последний луч во мраке угасает,

Я вас зову, Христа последние друзья,
Которым дорого Его святое слово,
Поднять над мраком лжи и крови голоса,
Зовущие людей сорвать с себя оковы

Лжи, извратившей истину Христа,
Насилия, распявшего Его ученье,
Вражды, бросающей народы без конца
В братоубийства преступленье.

Я вас зову спасти ослепший этот мир,
Где Бог в сердцах народов умирает,
Где алчная корысть и сила — их кумир —
Народы, как зверей, с народами стравляет.

Сберите всю любовь, всю веру, все страданья,
Все силы Бога в вас, — и мир услышит вас,
И в человечества проснувшемся сознаньи
Воскреснет Бог в великий этот час,

И человечество поднимется из гроба,
Из тьмы, из лжи, из грязи и крови,
И рухнет власть насилия и злобы
Пред силой Божеской любви!

Но если даже вы, позорно предавая
Учение Христа, поправ завет Его,
Дрожа перед мечом, как жалких трусов стая,
Покинете Христа, отрекшись от Него,

Но если даже вы не сбросите оковы
С задавленной любви, не свергнете цепей
Кровавых с истины терзаемой Христовой,
Тогда — навеки ночь, и гибель миру в ней!..


Вечная память

У этого одинокого, серого, некрашеного гроба
С лежащей на нем солдатской фуражкой,
Около которого нет ни отца, ни матери, ни брата,
Ни родных… никого…
Около которого не плачет ни одна человеческая душа,
Ничьи уста не шепчут слов рыдающей в последнем прощаньи любви,
Преклоним наши колени
И сольемся в общей братской молитве.
Вечная память, вечная память, вечная память
Тебе, бедный брат наш!
божье дитя, сын Божий,
Ты послан был в мир Богом проявить в мире Бога,
Проявить вечный свет, вечную любовь,
Все самое святое, самое высшее, самое благое
И тебя заставили взять в руки ружье
И набить твою сумку стальною смертью
И итти убивать людей — твоих братьев,
Детей одного с тобою небесного Отца!

Вечная память! Вечная память! Вечная память
Тебе, бедный брат нашъ!

Тебя ждет, быть-может, там на родине
Твоя семья! Полуослепшими от слез глазами
Жена перестала уже смотреть в окно, — она
Выплакала уже всю свою душу, все свои силы,
Но ребята все бегают на дорогу за околицей
Смотреть, не видать ли тебя в дорожной пыли…
Без отца они вырастут нищими, бродягами,
Ворами, пропащими людьми…

Вечная память, вечная память, вечная память
Тебе, бедный брат наш!

И те слепцы, которые тебя зверски изранили,
Может-быть, уже сами гниют на полях человеческой бойни
С теми, кого ты убил, с твоими жертвами…
И у них на родине умирают с горя по ним
Их жены, их матери… И дети их
Из заброшенных домов, из навеки покинутых полей
Пойдут воровать и продавать свое тело, как твои дети,
Лишившись навеки отцовской заботы, отцовской любви…

Вечная память, вечная память, вечная память
Тебе, бедный брат наш!

Может-быть, вы уже встретились все там —
Там, перед лицом Бога, —
Ты — жертва и убийца — с ними — убийцами и жертвами…
Что сказали вы Ему, — Ему, Отцу всех,
Пославшему всех сюда только любить друг друга,
Только жалеть друг друга, только служить друг другу?
Что вы сказали Ему, — Ему, Отцу всех,
Вы, несчастные, представите перед Ним с руками,
полными братской крови?

Вечная память, вечная память, вечная память
Тебе, бедный брат наш!

Жизнь твоя была дыханьем Бога,
Жизнью твоею вечность говорила с землей.
Они распяли в тебе любовь
И заставили тебя быть зверем!
Боже! Боже! Великий Бог любви,
Бог милосердия, Бог братства всех жизней, Бог великого сострадания,
Прости его бедного, ослепленного, окровавленного брата нашего!
Прости нас, жалких рабов, не смогших спасти его и себя
И весь мир, который мы дали затопить братской кровью!

Вечная память, вечная память, вечная память
Тебе, бедный брат наш!


Враги

1.

Сияло солнце в небесах,
И птицы где-то звонко пели.
А в окровавленных кустах
Два трупа страшные чернели.

Один пруссак был, а другой
Французских войск тюркос несчастный.
Их свел сегодня этот бой —
Безумный, дикий и ужасный!

Еще в ночной, угрюмой мгле,
Когда тяжелыми клубами
Туманы стлались по земле,
В ночной, как саван, белой мгле,
Звеня примкнутыми штыками,
К врагам уж кралися враги,
И пули воздух бороздили,
И бомбы красные круги
Зловеще на небе чертили.
Когда ж испуганным лучом
Долину солнце озарило,
То вся она была кругом
Одна огромная могила.

Но меж недвижных мертвецов
В смертельных муках трепетали
Тела живых еще бойцов.
Они хрипели и стонали,

Но без следа их крик тонул, —
Ничей ответ не доносился…
И только пушек дальний гул
Над их страданьями глумился.

2.

Под виноградника кустом,
В висок прикладом оглушенный,
В живот проколотый штыком,
С ногой гранатой раздробленной,
Весь кровью залитый, лежал
Тюркос и, жаждою палимый,
Зубами тяжко скрежетал
От муки он невыразимой.

Горящий, дикий взор его
Бродил вокруг в изнеможеньи…

Кто это стонет близ него?
Иль это бред его мучений?..

Он поднял вверх свой мутный взгляд:
Пред ним на пригорке, стеная,
Лежал истерзанный солдат
Немецкий, кровью истекая.

Вчера цветущий, молодой,
Теперь, как падаль, он валялся
И раны слабою рукой
Зажать лоскутьями пытался.

Как зверь следил за ним тюркос…
Вот, сняв с ремня с водою фляжку,
Солдат к губам ее поднес,
Глотнул… вздохнул глубоко, тяжко

Еще отпил два, три глотка…
Потом откинулся в бессильи…

«Вода! там у него вода!»
Собрав последние усилья,
Схватясь рукой за ближний куст,
Тюркос перед врагом поднялся,
И крик с покрытых пеной уст
Нечеловеческий сорвался…

И вновь на землю он упал
И, с дрожью простирая руки
К воде, он что-то лепетал,
Рыдая, как дитя, от муки.

И понял враг без слов, душой.
Язык ужасного страданья!
С минуту шел в нем тяжкий бой
Меж первой искрой состраданья
И страхом тяжким за себя…
Но жалость все же победила,
И чуть, ворочаясь, рука
К тюркосу флягу опустила.

Там руки черные ее
С безумной жадностью схватили;
К устам запекшимся ее
Они прижали и застыли…

Вернуть назад врагу потом
Хотел тюркос… Но уж не в силах
Был двинуться…
Все тише в нем
Струилась кровь в немевших жилах…

Так час прошел… В дали холмов
Замолк чуть слышный гул орудий…
И тихо замер средь кустов
Последний вздох из черной груди,
И ноги вытянул бедняк…

А там, над ним, средь лужи крови,
Недвижный, стыл уже пруссак.

3.

Сияло солнце в небесах,
И птицы где-то звонко пели…
А в окровавленных кустах
Два трупа страшные чернели.

То больше не были враги,
То были два несчастных брата,
Рожденные для ласк любви
И в бойне сгибшие проклятой!

А те, которые сюда
Их убивать и жечь пригнали, —
Те, в этот самый час утра,
В постелях шелковых лежали

И сладко нежились… Что им
До этих тел в грязи кровавой?!.
Что им пожарищ сельских дым
В сравненьи с новою их славой.

С добычей новых городов
И, жить привыкнувших в оковах,
Плененных стад немых рабов,
Стать мясом пушечным готовых?!..


Всемирная война

Пролетарии всех стран, разъединяйтесь!
Дан приказ, и пушка вам кричит:
«Убивать друг друга принимайтесь, —
Так вам царь ваш Капитал велит!»

Мы родились и осталися рабами,
И пошли, пошли друг друга убивать,
Бросив семьи, скрежеща зубами,
По свистку, как псы, товарищей терзать.

Пролетарии всех стран, разъединяйтесь!
Дан приказ, и пушка вам кричит:
«Убивать друг друга принимайтесь, —
Так вам царь ваш Капитал велит!»

Здравствуй, царь наш Капитал! Мы, умирая,
Пролетарии, приветствуем тебя!
Все из нас ты выпил, извлекая
Золото из нас, кормя нас и губя.

Жизнь теперь отнять ты хочешь нашу,
Жизнь товарищей велишь ты нам отнять,
До конца испить позора чашу,
Как зверей друг друга растерзать!

Пролетарии всех стран, разъединяйтесь!
Дан приказ, и пушка вам кричит:
«Убивать друг друга принимайтесь, —
Так вам царь ваш Капитал велит!»

Перебьемте же друг друга миллионы,
В грязь кровавую милльонами падем,
Жизнь наполним ужасом и стоном,
Братской кровью, ядом и огнем,

Для того, чтобы один Маммон великий
Над другим чрез нас торжествовал,
Для того, чтоб Капитал-владыка
На костях на наших пировал!

Пролетарии всех стран, разъединяйтесь!
Дан приказ, и пушка вам кричит:
«Убивать друг друга принимайтесь, —
Так вам царь ваш Капитал велит!»


Друзьям добра

Когда над кораблем в зловещих небесах
Клубятся тяжкие, грохочущие тучи,
И ветер мечется и свищет в парусах,
И океан ревет, бездонный и могучий,

Когда чрез борт волна безумная летит
И бьет о палубу своей седою пеной,
И мачта, как тростник, согнулась и дрожит,
Грозя внезапною изменой, —

Никто тогда не спит в каютах корабля…
Все на ногах пред близкою бедою!
И рулевой впился в тяжелый круг руля,
Борясь со злобою морскою,

И руки твердые бесстрашных моряков
Мелькают меж снастей над лестницей дрожащей
И паруса крепят… И весь корабль готов
Грудь с грудью встретиться с грозой, на них летящей.

В те дни, когда везде густеет ночи тьма,
Когда живая жизнь куда-то исчезает,
Когда нет воздуха для сердца, для ума,
И истина пред ложью отступает,

Когда призыв к любви зовется мятежом,
Когда проклятьями клеймится все святое,
Когда царит над сдавленным умом
Все мертвое, слепое и глухое, —

Все на ноги, кому свет дорог, тьма страшна!
Все на ноги, в ком совесть не разбита,
В ком к истине любовь свободна и сильна
И страхом за себя сознанье не убито!

Друзья добра! Не опускайте взор
Перед людьми вражды и святотатства, —
Пусть каждый злобы крик найдет у вас отпор
В горячей проповеди братства!

Друзья добра! несите в эту тьму
Всем страждущим слова призыва и привета,
Несите в душную, огромную тюрьму
Учение любви, сознания и света!

Будите мысль везде, где спит теперь она,
Будите жизнь везде, где жизнь едва мерцает!
Пусть всюду мысль встает от гробового сна,
Для жизни жизнь пусть всюду воскресает!

Друзья добра! Не бойтесь ни штыков,
Ни виселиц, ни пуль, ни пыток, ни глумлений…
Внимая правде ваших слов,
Палач отступится от крови и мучений,

Тюрьма раскроется под братскою рукой
И выпустит измученных на волю…
Жизнь новая, иди! Неси скорей с собой
Рабам свободную и радостную долю!

Напечатано было в сборнике «Братская кровь»,
истребленном царскою цензурою.


* * *

Есть на Руси великая могила
Вдали от городов с кричащей суетой,
С их биржей и тюрьмой, с их царством наглой силы,
С их одурманенной дурманами толпой.

Есть на Руси родная всем могила.
Среди природы мирной и простой,
Средь тишины лесов, таинственно великой,
Сливается с землею прах великий
Толстого. И бессмертной красотой
Нам над могилою лесной
Сияет дух его, — его, кто правды вечной
Над миром поднял солнце, как никто,
Кто средь вражды народов бесконечной
Провозгласил любви и братства торжество.

Там, над Толстым, нет храма пышных сводов,
Все у могилы той так просто и бедно,
И там, где погребен всемирный вождь народов,
Нет даже имени великого его.

Зато над ним — и днем и в мраке долгой ночи —
Дубы, склоняяся, любовно шелестят,
И звезд сияющие очи
Ему торжественно и радостно горят.

Зато кругом, кругом поля ему родные,
Где сладостно шумят колосья наливные,
Поля с крестьянской, вдовьей полосой,
Где лился пот Толстого трудовой,
Где он с сохой ходил упорно и смиренно,
Он, миром всем благословенный,
Труда и духа гений и герой.

Недвижен со штыком невольник часовой
На страже у гробов, где спят земли владыки.
Там, где Толстой, там нет царей охраны дикой,
Там нет солдат с ружьем, где запеклася кровь,
И сторожит покой его великий
Одна великая народная любовь.

И на столбах его ограды бедной
Нет похвальбы царей победной,
Но столько слов любви, любви к нему живой.
Китайскою, японскою рукой
Начертаны они… А вот рука француза.
И немца… К вечному союзу
Врагов слепых он страстно призывал.
Весь мир в любви Толстой соединял,
И мысль его одной святой мечтой горела:
Победно разогнав вражды безумной тьму,
Слить человечество в одно живое тело,
Слить в душу братскую единую одну.

Ни на мгновение не складывая руки,
Пока последний вздох не отзвучал,
Нас в новый, братский, мир из бездн вражды и
И рабства нас он вел, и свет его пылал.

Боровшийся за счастье всех народов,
Всех братьев — страждущих, измученных людей,
Апостол истинной, неведомой свободы,
Сверженья всех границ, всех тронов, всех цепей,
Всех эшафотов, пушек всех и лжей,
В борьбе с царящей тьмой насилья
Гигантским, пламенным усильем
Он поднял в мире братства новь.

Кипит еще вражда, и льется в мире кровь,
Но в мире есть средь нас могила эта,
И льются из нее потоки света
И поднимается всемирная любовь.


* * *

Земных владык веленья исполняя,
Должны и вы, как вся толпа земная,
Итти врагов терзать и убивать!
«Нам заповедь дана иная
Любить, прощать, благословлять».

Ту заповедь теперь зовут преступной ложью!
К земных богов кровавому подножью
Вы в жертву все должны теперь принесть!
«Мы посланы исполнить правду Божью
И ей одной всю жизнь принесть».

Одна есть правда — пороха и стали!
Вы против мира целого восстали.
Несчастные, — вы губите себя!
«Мы счастливы — мы истину узнали.
Мы счастливы, весь мир любя!»

Вас ждут суды, и пытки, и оковы!
«За проповедь любви, за вечной правды слово
Учитель пролил наш Свою святую кровь,
И мы свою пролить готовы
За Бога, братство и любовь».


Кровавое знамя

Долой кровавое знамя,
Кровавое знамя войны!

Братской кровью поля все полны
Вспыхни, любви великое пламя,
Свергни кровавые цепи войны!

Долой, кровавое знамя,
Кровавое знамя войны!


Левой!

Было дело под Полтавой.
Дело славное, друзья…
Мы дрались тогда со Шведом
Под знаменами Петра…
Солдатская песня.

Левой! Левой! Левой!

В солдатских шинелях покорное стадо идет
И — если прикажут — убьет!
Кого?
Француза иль немца, китайца иль грека — ему все равно.
На то и ружье,
На то и ружье
В солдатские, рабские руки дано.

Левой! Левой! Левой!

Был пахарь он мирный — теперь обученный убийца идет
И дикую песню он в стаде солдатском ревет.
Был мыслящий ткач — теперь он убийства слепая машина,
Послушная серая бойни всемирной скотина.

Кого убивать — все равно.
Приказ только дайте — в кого!
На то и ружье,
На то и ружье
В солдатские, рабские руки дано.

Левой! Левой! Левой!

По свету милльоны, милльоны слепых их ведут,
И все, как один, бессмысленно топчут ногами,
И все, все друг друга они перебьют,
Когда назовут им друг друга врагами.

В чье сердце ударит их пуля — в кого?
Все равно!
Не их это дело — в кого!
На то и ружье,
На то и ружье
В солдатские, рабские руки дано.

Левой! Левой! Левой!

Мозг вынут и вынуто сердце солдата,
Прикажут и будет стрелять
В чужого иль в друга, в отца или брата
Иль в мать.
В кого?
Все равно!
Исполнить приказ — вот дело солдата.
На то и ружье,
На то и ружье
В солдатские, рабские руки дано.


Мама

Давно креста нет на твоей могиле,
Давно следа нет меж других могил…
Других, чужих, давно уж схоронили,
Где милый прах, рыдая, я зарыл.

Зачем мне крест? Зачем твоя могила,
Когда всегда, во мне, передо мной,
Живет, встает, с любви бессмертной силой,
Твой образ, любящий, любимый и святой,

И голос милый, слабый, полный ласки нежной,
Как столько-столько лет назад,
Мне говорит сквозь жизни гул мятежный,
И светит мне небесно кроткий взгляд.

О, мама милая! Жива ты, жива ты! Вечно
Душа твоя сияет предо мной
И с нежною любовью бесконечной
Ведет меня незримою рукой.

Ты в муках родила меня. Над бездной
Висела ты. Спустившись над тобой,
Уже схватила смерть рукой своей железной
Тебя, но сжалилась над мной.

Потом… вся жизнь твоя полна была печали,
Но ты была! И в жизнь мою лила
Свой тихий свет. Лучи любви сияли,
И свет любви ты в сердце мне зажгла.

Ты всех любить, понять, прощать учила.
Полны страданий были дни твои.
Безмерно ты страдала. Но любила
Безмерно ты людей сквозь муки все свои.

Меня учила ты прислушиваться чутко
К страданиям чужим и горю их внимать
Не с сожалением холодного рассудка,
Но с жаждой жизнь свою отверженным отдан,

Учила ты подслушивать страданья
Незримые… Нет в мире их страшней!
О, никому неслышные рыданья, —
Нет муки нас мучительно больней!

Как часто сердце брата истекает кровью
Здесь, подле нас, за нашею стеной…
Сестра здесь гибнет с распятой любовью
Под жизни пьяною, звериною ногой, —
А мы, мы крепко спим с душой своей глухой!

Чем больше ты сама страдала,
Тем за других страдала ты сильней.
Все боли, всю нужду, все скорби ты узнала,
И тряпочкой последнею своей
Делилась ты и душу раздавала
Кто счастьем в жизни был тебя еще бедней.

Любовь твоя в жестокой жизни нашей
Безумно попрана, поругана была.
Каких страданий ты испила чашу!
Какой любви ты свет до гроба мне лила!..

И душу свет наполнил тот мою,
И, в переполненной жестокостью отчизне,
Я вышел в путь служить, чем только я смогу,
Лишенным радости и света в этой жизни.


Народный учитель

Средь тундры сибирской, в промерзлой пустыне
Поселок заброшен глухой.
Прикован к нему он, не могший с царизмом
Ужиться свободной душой.

Учителем был он, и в темной отчизне
Он сеял познания свет.
К сияющей знаньем и разумом жизни
Он детям прокладывал след.

И в царстве холопства, штыка, произвола,
В удушливом царстве цепей
Он строил свободную, новую школу
Для новых, свободных людей.

И школа была та вся творчеством детским,
Вся счастьем для детской души,
Вся полная жизни и радости светлой,
Труда, и игры, и любви.

Он нового в школе творил человека —
Любовного брата людей,
Свободного сына грядущего века
Сверженья всех рабских цепей.

Но было то в рабской России. Шпионы,
Доносы и злоба вокруг…
И вот он, живой, в этой снежной могиле,
Народный заступник и друг.

За тысячи верст от родимых селений
Жандармы его увезли
За то, что всю душу он отдал народу
Несчастной, забитой земли.

Он луч был всходящего солнца над Русью,
Он жизнь был во тьме гробовой.
За это, затравленный, сгибнуть он должен
В сибирской пустыне глухой.

Всю ночь его кашель терзает. Разбило
Страданье спаленную грудь
И скоро безвременно рано погаснет
Борьбы его пламенный путь.

Чужая рука его в мерзлую землю
Зароет без слез и любви,
И вьюга Сибири одна лишь завоет
Над ним причитанья свои.

Из сел, где учил он, светил он и бился
С народною тьмой вековой,
Никто не придет и не скажет спасибо
В пустыне ему ледяной.

Безвестна могила, покрыта снегами,
Но сеял кто полной рукой
Великое семя любви и познанья,
Тот в мире бессмертен душой.

Душа его в детских, им нежно любимых,
Им ярко зажженных сердцах,
И новая жизнь в них стучится уж в мире
Сквозь дикость, сквозь рабство и страх.

И нету награды и счастья нет выше,
Как он, все стремленья свои
Отдать для великой победы над мраком,
Для светлой победы любви!


Опомнитесь, братья!

Опомнитесь, братья!
Сквозь пушечный гром, сквозь крик «Убивай», сквозь проклятья
Услышьте же голос Отца всех людей,
Зовущий безумных, в крови потонувших, детей
Войны прекратить злодеянья и зверские муки,
Перестать обагрять братской кровию братские руки!

Услышьте же голос Отца всех людей,
Зовущий ослепших, безумных детей
Вспомнить: одна душа во всех!
Вспомнить: один Бог во всех!
Вспомнить, что все мы дети Его, все мы час­тицы Его, все мы одно,
все мы — братья. И братские братьям раскрыть вновь объятья!
Сквозь пушечный гром, сквозь крик «Убивай», сквозь проклятья
Услышьте же Бога! Опомнитесь, братья!


Пушечный завод Круппа

Как яростной смерти кровавое знамя,
Из ста добела раскаленных печей
Взвивается красное, синее, белое пламя
Из ста добела раскаленных печей.

И молот гигантский безумно грохочет,
И радостно дьявол в кровавой короне хохочет.

Тот молот ведь рабство народов кует,
Тем молотом рабство свое ведь кует
Рабочий народ.

Смотрите, мелькают там голые, в копоти, черные тени,
Средь красного ада рои привидений.
Там пушечный плавят проклятый металл.
Там пир свой кровавый готовит Ваал.
Там братьев рабочих убийство готовит рабочий народ,
Там смерть для детей своих бешеный льет
Человеческий род.

В этом дрожащем от ударов молота зданьи
С утра и до ночи свершается страшное дело:
Здесь братья ужасные братьям готовят стра­данья,
Готовят здесь то, что в куски разорвет род­ное, людское, прекрасное тело.

По утру спокойно из тихих домов выходят рабочие. Целуют
жен. В колыбелях целуют детей
И идут готовить страданья для тысяч таких же тихих домов,
Готовить смерть для тысяч мужей таких же жен, для тысяч отцов таких, же детей.

Каждый день за кусок незримой кровью облитого хлеба,
За кофе и суп они тысячи жизней братьев людей предают.
За мясо и пиво детей — их отцов, матерей — сы­новей,
тысячи глаз лазурного неба
Навеки лишают они. Все смерть, все смерть без конца они льют!

Каждый день они десять гигантских убийства орудий
Льют, сверлят, шлифуют, пробуют — будут ли хорошо разрывать
Их ядра людские, трепещущие жизнью, братские груди, —
Сердце людское, человеческий мозг хорошо ль в куски будут рвать!

Сотни рабочих рук заботливо повезут эти пушки отсюда
Во все концы, где больше денег за орудья убийства дадут.
И дети рабочего народа, одетые в солдатские шинели, повсюду
Чуть прикажут, их жерла на братьев людей наведут.

«За веру, за царя, за отечество, за свободу!». —
Им крикнут, — и они покорно пойдут убивать
Несчастных сынов другого рабочего народа,
Чтоб их землю, их свободу, их рынки для своих властелинов отнять.

У кого в руках эти подлые смерти машины,
Тот повелитель, тот Бог, — Вильгельм, Марат он иль Напольон!
Пред ним рабствуют души, пред ним рабски согнуты спины.
Рев пушки — священнейший в мире закон!

И если сегодня вы, льющие пушки, рабочие-братья.
Откажетесь быть рабами тех, кто назвал себя вашим царем,
вашим вождем,
Ваш владыка пошлет на вас в солдатских шинелях ваших детей,
ваших братьев,
Расстрелять вас из пушек, созданных ва­шим безумным трудом:

За окровавленный пушечный хлеб рабочий свои мускулистые руки,
За окровавленное золото инженер свой ученый мозг продают,
Чтоб вечно царили Насилье, Грабеж, угнетенных бесконечные муки.
День и ночь они рабства кровавые цепи куют!

Красное зарево горит! Красное зарево горит!
Фабрика смерти вся огнями, как праздник великий, блестит.
Вечно к убийству, к убийству она призывает людей!
Золота, золота жаждет ее ненасытная касса!
Матери народов, готовьте скорей
Пушечное мясо!

День и ночь, день и ночь, не стихая, пылают эти огни.
День и ночь, день и ночь смерть готовят они.
Все муки и смерть, все муки и смерть, рабство и смерть все готовят они,
Эти ада людского огни!

Как яростной смерти кровавое знамя,
Из ста добыла раскаленных печей
Взвивается красное, синее, белое пламя
Из ста добела раскаленных печей.

И молот гигантский безумно грохочет,
И радостно дьявол в кровавой короне хохочет.


* * *

I.

Семьсот уж дней, как длится эта ночь,
Сплошная ночь, — ночь крови, ночь позора,
Ночь преступления, объявшего весь мир.
Семьсот уж дней, как братья братьев бьют
В залитой кровью траурной Европе
День изо дня, как дикий скотобоец
Скотину день из дня привычною рукой
Бесстрастно режет. И со всех концов —
Из Азьи, Африки, Америки, Австральи —
Отвсюду мясо человеческое шлют
На бойню мировую, и штыки,
И бомбы льют во всем безумном, мире,
Чтоб мясо то колоть и раздирать. Два года,
Два года целые как длятся эти дни, —
С зари и до зари сплошные дни убийства,
Насилья, зверства, лжи и слепоты людской.
Два года каждый день выбрасывает вновь
Милльоны жертв людских на страшные страданья,
На смерть, какой ужаснее не мог
Придумать бы сам дьявол страшных сказок!

II.

Мы все в крови. Тот, кто своей рукой
Сейчас не убивает, тот готовит
Орудия убийства. Тот, кто не готовит,
Благословляет с кафедры ученой, с алтарей
Церковных, со столбцов газет,
В училище, на улице, в семье
Убийства миллионами милльонов
Себе подобных братьев во Христе.
И тот, кто не благословляет, но молчит.
К душ людской и к Богу не взывая,
Молчит преступно перед преступленьем,
Пред ним свершаемым милльонами людей, —
И он в крови, в крови запачкан братской.
Мы все в крови. Весь мир теперь один
Союз братоубийства.

III.

Что-то есть такое,
Во имя чье два года уж должны
Одно мы делать — убивать! Есть что-то,
Во имя чье наш долг сейчас один —
Рубить в куски людей, как мясо рубит повар,
Вонзать штыки и внутренности рвать,
Как рвет стервятник жертву…
Что-то есть такое,
Во имя чье мы все должны забыть, — забыть,
Что мы не дикари, что есть какой-то Бог,
Что жил Христос когда-то в этом мире…

Что-то есть такое,
Во имя чье сейчас все, все святое
Топтать должны в крови, в грязи мы! Что-то есть
Во имя чье отречься от Христа,
От всей цивилизации, от Бога
И посылать детей уж резать горло
Другим — таким же детям — мы должны!..

Семьсот уж дней, как длится эта ночь,
Сплошная ночь — ночь крови, ночь позора,
Ночь преступления, объявшего весь мир!..


Солдатский марш

Бей, барабан! Под звуки твои
Скоро весь мир потонет в крови!

Мы, солдаты, должны одно лишь знать:
Убивать, умирать! Умирать, убивать!

Ноги все, как один, поднимаем.
Все рабы. Все, как один, шагаем.

Руби! Бей! Стреляй! Коли! Режь! Кроши!
Штык обломается, зубы вонзи!

Ты для того и родился и рос,
Чтоб чрез тебя реки крови и слез

В мире пролились, чтоб с диким лицом
Шел ты на братьев сквозь пушечный гром.

Да, человек для того лишь живет,
Штык, чтоб воткнуть человеку в живот.

Были мы люди, стали мы звери.
Заперты к братству, к свету нам двери.

Ноги все, как один, поднимаем.
Все рабы. Все, как один, шагаем.

Бей, барабан! Под звуки твои
Скоро весь мир запляшет в крови!


* * *

Я шел, одинокий, по трудной дороге,
Тянулися годы, и не было дня,
Когда бы глубокая скорбь и тревоги
Тяжелой рукой не давили меня.

И не было сердца, к кому бы прижаться
В тот час, когда тучи росли надо мной,
Любимого сердца, кому бы отдаться,
Хотя на минуту, как маме родной,

Как любящей маме, которая знает,
Как в сердце ребенка ее возвратить
Пропавшую радость, которая знает,
Как новой надеждой его окрылить!

Все выше, все круче дороги вздымались,
И тучи над ними неслись все черней.
Давно уж колени мои подгибались,
А ночь приближалась… Темней и темней

И вдруг я увидел тебя… Засияли,
Как звезды приветные, взоры твои,
И голос, исполненный нежной печали,
Сказал мне, дрожа от избытка любви:

«Когда подходил ты, я сердцем уж знала,
«Кто ты и куда ты идешь, мой родной.
«Когда ж увидала, какой ты усталый,
«Какой ты тревожный и сердцем больной, —

«Так жалко мне стало тебя! И глубоко,
«Навеки в душе я сказала себе:
«Пойди — раздели с ним весь путь тот далекий,
«Всю жизнь в непрестанном труде и борьбе!

«Лишь именем разным его называя,
«Одно мы ведь любим, мой милый, с тобой, —
«Ты — долго стремясь и ища и страдая,
«Я — только-что в жизнь чуть вступая душой.

«Пусть ночь надвигается… Пусть все грознее
«Становятся кручи… Тем ярче зажжет
«Свой свет идеал нам… Тем тверже, сильнее
«Он вместе теперь нас вперед поведет!

«Я всюду, родной мой, пойду пред тобою,
«Я путь твой обвею дыханьем любви,
«Я кроткою лаской тебя успокою,
«Усталые крылья расправлю твои»…

Какими же тут мне ответить словами?
Что может сказать мое сердце?.. Оно
Молитвою светлой одной и слезами
Безмолвного, чудного счастья полно…

 

Вы читали онлайн стихи: русский поэт Горбунов-Посадов: биография автора и тексты произведений.
Классика русской поэзии: Горбунов-Посадов: стихотворения о любви, жизни, природе из большой коллекции коротких и красивых стихов известных поэтов России.

......................
Стихи поэтов 

 


 
Голодный
Гольц-Миллер
Горбунов-Посадов
Городецкий
Горький
Гофман
Грааль-Арельский
Грамматин
Гребенка
Греков
Грибоедов
Григорьев
Губер
Гумилев

Гуро

       
   

 
  Читать тексты стихов поэта. Коллекция произведений русских поэтов, все тексты онлайн. Творчество, поэзия и краткая биография автора.