Асеев: тексты стихов русского поэта Николая Асеева

НА ГЛАВНУЮ ПОЭТЫ на А
 
Анненский

Анненский
Анненский
Анненский
Агнивцев
Агнивцев
Агнивцев
Апухтин
Апухтин
Апухтин
Апухтин
Аксаков К
Аксаков К
Аксаков И
Александров
Александровский
       

Читайте тексты стихотворений русского поэта Николая Асеева: сборник текстов русского поэта Николая Асеева в стихах: поэт, творчество, произведения русского поэта Николая Асеева (в алфавитном порядке)
         
Николай Николаевич Асеев (1889-1963)

Предгрозье

В комнате высокой
   на целый день
сумрачная, смутная
   осела тень.
Облачные очереди
   стали в ряд,
молнии рубцами
   на лице горят.
Голос ненаигранный —
   дальний гром,
словно память кинутая
   детских дрём.
Вот и ветер, хлынувший
   волной обид,
каждый сердца клинышек
   дождем дробит...
Движется республика,
   шумит внизу,
слушает плывущую
   над ней грозу.
Как мне нынче хочется
   сто лет прожить,—
чтоб про наши горечи
   рассказ сложить.
Чтобы стародавнюю
   глухую быль
били крылья памяти,
   как дождик — пыль.
Чтобы ветер взвихренный
   в развал теней —
голос ненаигранный
   чтоб пел о ней.
О моей высокой
   синемолнийной
комнате, тревогою
   наполненной.
Вот хотя бы этот
   грозовой мотив
выпомнить и выполнить,
   на слух схватив.
Это не колеса
   бьют и цокают
в песнь мою и в жизнь мою
   высокую.
Это рвет республика
   сердца внизу,
слушая плывущую
   над ней грозу.
Ты плыви, плыви,
   гроза, по желобу:
долго небу не бывать
   тяжелому.
Ты плыви, гроза,
   на нас не вешайся,
прибавляй нам смелости
   да свежести.
По моей высокой
   синемолнийной,
бодрою тревогою
   наполненной.


1928

Проклятие Москве

С улиц гастроли Люце
были какой-то небылью,—
казалось, Москвы на блюдце
один только я небо лью.

Нынче кончал скликать
в грязь церквей и бань его я:
что он стоит в века,
званье свое вызванивая?

Разве шагнуть с холмов
трудно и выйти на поле,
если до губ полно
и слезы весь Кремль закапали?

Разве одной Москвой
желтой живем и ржавою?
Мы бы могли насквозь
небо пробить державою,

Разве Кремлю не стыд
руки скрестить великие?
Ну, так долой кресты!
Наша теперь религия!


1916

Простые строки

Я не могу без тебя жить!
Мне и в дожди без тебя - сушь,
Мне и в жару без тебя - стыть.
Мне без тебя и Москва - глушь.

Мне без тебя каждый час - с год,
Если бы время мельчить, дробя;
Мне даже синий небесный свод
Кажется каменным без тебя.

Я ничего не хочу знать -
Слабость друзей, силу врагов;
Я ничего не хочу ждать,
Кроме твоих драгоценных шагов.


1960

Птичья песня

         Борису Пастернаку

Какую тебе мне лесть сплесть
кривее, чем клюв у клеста?
И как похвалить тебя, если
дождем ты листы исхлестал?

Мы вместе плясали на хатах
безудержный танец щегла...
И всех человеческих каторг
нам вместе дорога легла.

И мне моя жизнь не по нраву:
в сороку, в синицу, в дрозда,-
но впутаться в птичью ораву
и - навеки вон из гнезда!

Ты выщелкал щекоты счастья,
ты иволгой вымелькал степь,
меняя пернатое платье
на грубую муку в холсте.

А я из-за гор, из-за сосен,
пригнувшись,- прицелился в ночь,
и - слышишь ли?- эхо доносит
на нас свой повторный донос.

Ударь же звончей из-за лесу,
изведавши все западни,
чтоб снова рассвет тот белесый
окрасился в красные дни!


1922

Пятое десятилетие

Я
 не слагатель
          од благолепных
и в одописцы
       не тщился попасть...
Но как обойтись
        без светлых,
                 хвалебных
про родную
        Советскую власть!
Когда за рубеж
        Советской державы
отъедешь
      на добрую тысячу верст,
то свет ее разума,
                блеск ее славы
словно тебе
        прибавляет рост.
Ты видишь размах
        ее творчества,
                    силы,
ее человечность
           и доброту,
которые миру
        она возвестила,
поднявшись
        в заоблачную высоту.
И хочется радоваться
           и восхищаться
тем,
  что ты дожил
          до этих лет,
до чувств,
      которым в груди не вмещаться,
до дня,
    который еще не воспет!
Волненья времен
        разойдутся круги,
история
     выдаст достойнейшим лавры,
и вымрут на свете
           наши враги,
как ископаемые
          ихтиозавры.
А наших героев простых
                   имена,
страной возвеличенные
                 сердечно,
будут сиять
        во все времена,
останутся жить
        в человечестве
                    вечно.


1953

Пять сестер

О музах сохраняются предания,
но музыка, и живопись, и стих —
все эти наши радости недавние —
происходили явно не от них.

Мне пять сестер знакомы были издавна:
ни с чьим ни взгляд, ни вкус не схожи в них;
их жизнь передо мною перелистана,
как гордости и верности дневник.

Они прошли, безвкусью не покорствуя,
босыми меж провалов и меж ям,
не упрекая жизнь за корку черствую,
верны своим погибнувшим друзьям.

Я знал их с детства сильными и свежими:
глаза сияли, губы звали смех;
года прошли,— они остались прежними,
прекрасно непохожими на всех.

Я каждый день, проснувшись, долго думаю
при утреннем рассыпчатом огне,
как должен я любить тебя, звезду мою,
упавшую в объятия ко мне!


1956

Работа

Ай, дабль, даблью.
Блеск домн. Стоп! Лью!
Дан кран — блеск, шип,
пар, вверх пляши!

Глуши котлы,
к стене отхлынь.
Формовщик, день,—
консервы где?

Тень. Стан. Ремень,
устань греметь.
Пот — кап, кап с плеч,
к воде б прилечь.

Смугл — гол, блеск — бег,
дых, дых — тепл мех.
У рук пристыл —
шуруй пласты!

Медь — мельк в глазах.
Гремит гроза:
Стоп! Сталь! Стоп! Лью!
Ай, дабль, даблью!!!


Примечание: I.W.W. (Industrial Workers of the World), «Индустриальные рабочие мира» - профсоюзная организация США, созданная в 1905 г.


1923

Раным-рано

Утром —
       еле глаза протрут —
люди
   плечи впрягают в труд.
В небе
     ночи еще синева,
еще темен
       туч сеновал...
А уже,
    звеня и дрожа,
по путям
       трамвай пробежал;
и уже,
    ломясь от зевот,
раскрывает
        цеха завод,
Яви пленка
         еще тонка,
еще призрачна
           зудь станка...
Утро
  точит свое лезвиё;
зори
  взялись за дело свое.
В небо
    руки свои воздев,
штукатуры
       встают везде.
Кисть красильщика
              и маляра
тянет
   суриковые колера...
Светлый глаз свой
                и чуткий слух
люди отдали
         ремеслу.
Если любишь ты жизнь,
                  поэт,—
раным-рано проснись,
                 чуть свет.
Чтоб рука
       не легла, как плеть,
встань у песен
            пылать и тлеть.
Каждый звук свой
               и каждый слог
преврати
      в людей ремесло,
чтоб трясло,
        как кирка забой,
сердце —
        дней глубину —
                    тобой.
Слушай,
    чтоб не смолкал твой слух,
этот грохот
        и этот стук;
помни,
    чтоб не ослеп твой глаз,
этот отблеск
         и этот лязг.
Не опускай
        напряженных плеч,
не облегчай
      боевую речь;
пусть, хитра она
              и тонка,
вьется стружкой
           вокруг станка.


1928

Реквием

Если день смерк,
если звук смолк,
все же бегут вверх
соки сосновых смол.

С горем наперевес,
горло бедой сжав,
фабрик и деревень
заговори, шаг:

«Тяжек и глух гроб,
скован и смыт смех,
низко пригнуть смогло
горе к земле всех!

Если умолк один,
даже и самый живой,
тысячами родин,
жизнь, отмети за него!»

С горем наперевес,
зубы бедой сжав,
фабрик и деревень
ширься, гуди, шаг:

«Стой, спекулянт-смерть,
хриплый твой вой лжив,
нашего дня не сметь
трогать: он весь жив!

Ближе плечом к плечу,—
нищей ли широте,
пасынкам ли лачуг
жаться, осиротев?!»

С горем наперевес,
зубы тоской сжав,
фабрик и деревень
ширься, тугой шаг:

«Станем на караул,
чтоб не взошла враги
на самую
дорогую
из наших могил!

Если день смерк,
если смех смолк,
слушайте ход вверх
жизнью гонимых смол!»

С горем наперевес,
зубы тоской сжав,
фабрик и деревень
ширься, сплошной шаг!


1924

Решение

Я твердо знаю: умереть не страшно!
Ну что ж — упал, замолк и охладел.
Была бы только жизнь твоя украшена
сиянием каких-то добрых дел.

Лишь доживи до этого спокойства
и стань доволен долей небольшой —
чтобы и ум, и плоть твоя, и кости
пришли навек в согласие с душой;

Чтобы тебя не вялость, не усталость
к последнему порогу привели
и чтобы после от тебя осталась
не только горсть ископанной земли.

И это непреложное решенье,
что с каждым часом глубже и ясней,
я оставляю людям в утешенье.
Хорошим людям. Лучшим людям дней!


1960

Ромео и Джульетта

Люди! Бедные, бедные люди!
Как вам скучно жить без стихов,
без иллюзий и без прелюдий,
в мире счетных машин и станков!

Без зеленой травы колыханья,
без сверканья тысяч цветов,
без блаженного благоуханья
их открытых младенчески ртов!

О, раскройте глаза свои шире,
нараспашку вниманье и слух,—
это ж самое дивное в мире,
чем вас жизнь одаряет вокруг!

Это — первая ласка рассвета
на росой убеленной траве,—
вечный спор Ромео с Джульеттой
о жаворонке и соловье.


1955

Россия издали

Три года гневалась весна,
три года грохотали пушки,
и вот - в России не узнать
пера и голоса кукушки.

Заводы весен, песен, дней,
отрите каменные слезы:
в России - вора голодней
земные груди гложет озимь.

Россия - лен, Россия - синь,
Россия - брошенный ребенок,
Россию, сердце, возноси
руками песен забубенных.

Теперь там зори поднял май,
теперь там груды черных пашен,
теперь там - голос подымай,
и мир другой тебе не страшен.

Теперь там мчатся ковыли,
и говор голубей развешан,
и ветер пену шевелит
восторгом взмыленных черешен.

Заводы, слушайте меня -
готовьте пламенные косы:
в России всходят зеленя
и бредят бременем покоса!


1920, Владивосток

* * *

Рука тяжелая, прохладная,
Легла доверчиво на эту,
Как кисть большая, виноградная,
Захолодевшая к рассвету.
Я знаю всю тебя по пальчикам,
По прядке, где пробора грядка,
И сколько в жизни было мальчиков,
И как с теперешним не сладко.
И часто за тебя мне боязно,
Что кто-нибудь еще и кроме,
Такую тонкую у пояса,
Тебя возьмет и переломит,
И ты пойдешь свой пыл раздаривать.
И станут гаснуть окна дома,
И станет повторенье старого
Тебе до ужаса знакомо...
И ты пойдешь свой пыл растрачивать...
Пока ж с весной не распрощаешься,
Давай, всерьез, по-настоящему,
Поговорим с тобой про счастье.


Северное сияние

             Друзьям

Наши лиры заржавели
от дымящейся крови,
разлученно державили
наши хмурые брови.

И теперь перержавленной лирою
для далеких друзей я солирую:

«Бег тех,
чей
смех,
вей,
рей,
сей
снег!

Тронь струн
винтики,
в ночь лун,
синь, теки,
в день дунь,
даль, дым,
по льду
скальды!»

Смеяв и речист,
смеист и речав,
стоит словочист
у далей плеча.

Грозясь друзьям усмешкою веселой,
кричу земли далеким новоселам:

«Смотри-ка пристально -
ветров каприз стальной:
застыли в лоске
просты полоски,
поем и пляшем
сиянье наше,
и Север ветреный,
и снег серебряный,
и груди радуг,
игру и радость!

Тронь струн
винтики,
в ночь лун,
синь, теки,
в день дунь,
даль, дым,
по льду
скальды!»


1921

Сегодня

Сегодня - не гиль позабытую разную
о том, как кончался какой-то угодник,
нет! Новое чудо встречают и празднуют -
румяного века живое «сегодня».

Грузчик, поднявший смерти куль,
взбежавший по неба дрожащему трапу,
стоит в ореоле порхающих пуль,
святым протянув заскорузлую лапу.

Но мне ли томленьем ангельских скрипок
завешивать уши шумящего города?-
Сегодня раскрашенных ярко криков
сплошная сквозь толпы идет когорта.

Товарищ - Солнце! Выведи день,
играющий всеми мускулами,
чтоб в зеркале памяти - прежних дребедень
распалась осколками тусклыми.

Товарищ - Солнце! Высуши слез влагу,
чьей луже душа жадна.
Виват! огромному красному флагу,
которым небо машет нам!


1921

Синие гусары

1

Раненым медведем
    мороз дерет.
Санки по Фонтанке
    летят вперед.
Полоз остер -
    полосатит снег.
Чьи это там
    голоса и смех?
- Руку на сердце
    свое положа,
я тебе скажу:
    - Ты не тронь палаша!
Силе такой
    становись поперек,
ты б хоть других-
    не себя - поберег!

2

Белыми копытами
    лед колотя,
тени по Литейному
    дальше летят.
- Я тебе отвечу,
    друг дорогой,
Гибель не страшная
    в петле тугой!
Позорней и гибельней
    в рабстве таком
голову выбелив,
    стать стариком.
Пора нам состукнуть
    клинок о клинок:
в свободу - сердце
    мое влюблено.

3

Розовые губы,
    витой чубук,
синие гусары -
    пытай судьбу!
Вот они, не сгинув,
    не умирав,
снова
 собираются
  в номерах.
Скинуты ментики,
    ночь глубока,
ну-ка, запеньте-ка
    полный бокал!
Нальем и осушим
    и станем трезвей:
- За Южное братство,
    за юных друзей.

4

Глухие гитары,
    высокая речь...
Кого им бояться
    и что им беречь?
В них страсть закипает,
    как в пене стакан:
впервые читаются
    строфы "Цыган".
Тени по Литейному
    летят назад.
Брови из-под кивера
    дворцам грозят.
Кончена беседа,
    гони коней,
утро вечера
    мудреней.

5

Что ж это,
 что ж это,
  что ж это за песнь?
Голову на руки
    белые свесь.
Тихие гитары,
    стыньте, дрожа:
синие гусары
    под снегом лежат!


Декабрь 1925

Скачки

Жизнь осыпается пачками
рублей; на осеннем свете
в небе, как флаг над скачками,
облако высинил ветер...

Разве ж не бог мне вас дал?
Что ж он, надевши время,
воздух вокруг загваздал
грязью призов и премий!

Он мне всю жизнь глаза ест,
дав в непосильный дар ту,
кто, как звонок на заезд,
с ним меня гонит к старту.

Я обгоню в вагоне,
скрыться рванусь под крышу,
грохот его погони
уши зажму и услышу.

Слышу его как в рупор,
спину сгибая круто,
рубль зажимая в руку
самоубийцы Брута.


1916

* * *

Слушай, Анни,
           твое дыханье,
трепет рук,
          и изгибы губ,
и волос твоих
            колыханье
я, как давний сон,
               берегу.
Эти лица,
        и те,
            и те,-
им
  хоть сто,
          хоть тысячу лет скости,-
не сравнять с твоим
                 в простоте,
в прямоте
        и в суровой детскости.
Можно
     астрой в глазах пестреться,
можно
     ветром в росе свистеть,
но в каких
          человеческих средствах
быть собой
          всегда и везде?!
Ты проходишь
          горя и беды,
как проходит игла
               сквозь ткань...
Как выдерживаешь
               ты это?
Как слеза у тебя
               редка?!
Не в любовном
            пылу и тряске
я приметил
          крепость твою.
Я узнал,
       что ни пыль,
               ни дрязги
к этой коже
          не пристают.
И когда
      я ломлю твои руки
и клоню
     твоей воли стан,
ты кричишь,
          как кричат во вьюге
лебедя,
     от стаи отстав...


1928

Снегири

Тихо-тихо сидят снегири на снегу
меж стеблей прошлогодней крапивы;
я тебе до конца описать не смогу,
как они и бедны и красивы!

Тихо-тихо клюют на крапиве зерно,—
без кормежки прожить не шутки!—
пусть крапивы зерно, хоть не сытно оно,
да хоть что-нибудь будет в желудке.

Тихо-тихо сидят на снегу снегири —
на головках бобровые шапочки;
у самца на груди отраженье зари,
скромно-серые перья на самочке.

Поскакали вприпрыжку один за другой
по своей падкрапивенской улице;
небо взмыло над ними высокой дугой,
снег последний поземкою курится.

И такая вокруг снегирей тишина,
так они никого не пугаются,
и так явен их поиск скупого зерна,
что понятно: весна надвигается!


1953

Собачий поезд

        1

     Стынь,
     Стужа,
     Стынь,
     Стужа,
     стынь,
     стынь,
     стынь!
     День -
     ужас,
     день -
     ужас,
     День,
     день,
     динь!
Это бубен шаманий,
или ветер о льдину лизнул?
Всё равно: он зовет, он заманивает
в бесконечную белизну.
   А р р о э!
   А р р р о э!
   А р р р р о э!
В ушах - полозьев лисий визг,
глазам темно от синих искр,
упрям упряжек поиск -
летит собачий поезд!
   А р р о э!
   А р р р о э!
   А р р р р о э!
   А р р р р р о э!

          2

На уклонах - нарты швыдче...
Лишь бичей привычный щелк.
Этих мест седой повытчик -
затрубил слезливо волк.

И среди пластов скрипучих,
где зрачки сжимает свет,
он - единственный попутчик,
он - ночей щемящий бред.
И он весь -
гремящая песнь
нестихающего отчаяния,
и над ним
полыхают дни
векового молчания!
«Я один на белом свете вою
зазвеневшей древле тетивою!»
- «И я, человек, ловец твой и недруг,
также горюю горючей тоскою
и бедствую в этих беззвучья недрах!»
     Стынь,
     Стужа,
     Стынь,
     Стужа,
     стынь,
     стынь,
     стынь!
     День -
     ужас,
     день -
     ужас,
     День,
     день,
     динь!

           3

Но и здесь, среди криков города,
я дрожу твоей дрожью, волк,
и видна опененная морда
над раздольем Днепров и Волг.
Цепенеет земля от края
и полярным кроется льдом,
и трава замирает сырая
при твоем дыханье седом,
хладнокровьем грозящие зимы
завевают уста в метель...
Как избегнуть - промчаться мимо
вековых ледяных сетей?
   Мы застыли
   у лица зим.
   Иней лют зал -
   лаз тюлений.
   Заморожен -
   нежу розу,
   безоружен -
   нежу роз зыбь,
   околдован:
   «На вот локон!»
   Скован, схован
   у висков он.
Эта песенка - синего Севера тень,
замирающий в сумраке перевертень,
но хотелось весне побороть в ней
безголосых зимы оборотней.
И, глядя на сияние Севера,
на дыхание мертвое света,
я опять в задышавшем напеве рад
раззвенеть, что еще не допето.

           4

Глаза слепит от синих искр,
в ушах - полозьев зыбкий свист,
упрям упряжек поиск -
летит собачий поезд!..
Влеки, весна, меня, влеки
туда, где стынут гиляки,
где только тот в зимовья вхож,
кто в шерсти вывернутых кож,
где лед ломается, звеня,
где нет тебя и нет меня,
где всё прошло и стало
блестящим сном кристалла!


1922

* * *

Совет ветвей, совет ветров,
совет весенних комиссаров
в земное черное нутро
ударил огненным кресалом.

Губами спеклыми поля
хлебнули яростной отравы,
завив в пружины тополя,
закучерявив в кольца травы.

И разом ринулась земля,
расправив пламенную гриву,
грозить, сиять и изумлять
не веривших такому взрыву.

И каждый ветреный посыл
за каждым новым взмахом грома
летел, ломал, срывал, косил -
что лед зальдил, что скрыла дрема.

И каждый падавший удар
был в эхе взвит неумолканном:
то - гор горячая руда
по глоткам хлынула вулканным.

И зазмеился шар земной
во тьме миров - зарей прорытой.
«Сквозь ночь - со мной,
    сквозь мир - за мной!» -
был крик живой метеорита.

И это сталось на земле,
и это сделала страна та,
в которой древний разум лет
взмела гремящая граната.

Пускай не слышим, как летим,
но если сердце заплясало,-
совет весны неотвратим:
ударит красное кресало!


1922

Созидателю

Взгляни: заря — на небеса,
на крышах — инеем роса,
мир новым светом засиял,—
ты это видел, не проспал!

Ты это видел, не проспал,
как мир иным повсюду стал,
как стали камни розоветь,
как засветились сталь и медь.

Как пробудились сталь и медь,
ты в жизни не забудешь впредь,
как — точно пену с молока —
сдул ветер с неба облака.

Да нет, не пену с молока,
а точно стружки с верстака,
и нет вчерашних туч следа,
и светел небосвод труда.

И ты внезапно ощутил
себя в содружестве светил,
что ты не гаснешь, ты горишь,
живешь, работаешь, творишь!


1946

Соловей

Вот опять
соловей
со своей
стародавнею песнею...
Ей пора бы давно уж
на пенсию!

Да и сам соловей
инвалид...
Отчего же —
лишь осыплет руладами —
волоса
холодок шевелит
и становятся души
крылатыми?!

Песне тысячи лет,
а нова:
будто только что
полночью сложена;
от нее
и луна,
и трава,
и деревья
стоят завороженно.

Песне тысячи лет,
а жива:
с нею вольно
и радостно дышится;
в ней
почти человечьи слова,
отпечатавшись в воздухе,
слышатся.

Те слова
о бессмертье страстей,
о блаженстве,
предельном страданию;
будто нет на земле новостей,
кроме тех,
что как мир стародавние.

Вот каков
этот старый певец,
заклинающий
звездною клятвою...
Песнь утихнет —
и страсти конец,
и сердца
разбиваются надвое!


1956

Старинное

    Юлиану Анисимову

В тихом поле звонница
Точит малый звон...
Все меня сторонятся,
любил — только он.
Он детина ласковый,
тихой да простой,—
против слова царского
знался с сиротой.
Вышел царь на красное
широкое крыльцо:
потемнело властное
царское лицо;
и, махнувши белою
жесткой рукой,
пустил душу смелую
на вечный покой.

Не заплачу, не покаюсь, грозный царь,
схороню лихую петлю в алый ларь,
схороню под сердцем злобу да тоску,
перейду к реке по белому песку,
кину кольца, кину лалы да янтарь —
не ласкать меня, пресветлый государь!


* * *

Стихи мои из мяты и полыни,
полны степной прохлады и теплыни.
Полынь горька, а мята горе лечит;
игра в тепло и в холод — в чет и нечет.

Не человек игру ту выбирает —
вселенная сама в нее играет.
Мои стихи — они того же рода,
как времена круговращенья года.


1956

Стихи сегодняшнего дня

         1

Выстрелом дважды и трижды
воздух разорван на клочья...
Пули ответной не выждав,
скрылся стрелявший за ночью.

И, опираясь об угол,
раны темнея обновкой,
жалко смеясь от испуга,
падал убитый неловко.

Он опускался, опускался,
и небо хлынуло в зрачки.
Чего он, глупый, испугался?
Вон звезд веселые значки,

А вот земля совсем сырая...
Чуть-чуть покалывает бок.
Но землю с небом, умирая,
он всё никак связать не мог!

          2

Ах, еще, и еще, и еще нам
надо видеть, как камни красны,
чтобы взорам, тоской не крещенным,
переснились бы страшные сны,

Чтобы губы, не знавшие крика,
превратились бы в гулкую медь,
чтоб от мала бы всем до велика
ни о чем не осталось жалеть.

Этот клич - не упрек, не обида!
Это - волк завывает во тьме,
под кошмою кошмара завидя
по снегам зашагавшую смерть.

Он, всю жизнь по безлюдью кочуя,
изучал издалека врагов
и опять из-под ветра почуял
приближенье беззвучных шагов.

Смерть несет через локоть двустволку,
немы сосны, и звезды молчат.
Как же мне, одинокому волку,
не окликнуть далеких волчат!

               2

Тебя расстреляли - меня расстреляли,
и выстрелов трели ударились в дали,
даль растерялась - расстрелилась даль,
но даже и дали живому не жаль.

Тебя расстреляли - меня расстреляли,
мы вместе любили, мы вместе дышали,
в одном наши щеки горели бреду.
Уходишь? И я за тобою иду!

На пасмурном небе затихнувший вечер,
как мертвое тело, висит, изувечен,
и голубь, летящий изломом, как кречет,
и зверь, изрыгающий скверные речи.

Тебя расстреляли - меня расстреляли,
мы сердце о сердце, как время, сверяли,
и как же я встану с тобою, расстрелян,
пред будущим звонким и свежим апрелем?!

          4

Если мир еще нами не занят
(нас судьба не случайно свела) -
ведь у самых сердец партизанят
наши песни и наши дела!

Если кровь напоенной рубахи
заскорузла в заржавленный лед -
верь, восставший! Размерены взмахи,
продолжается ярый полет!

Пусть таежные тропы кривые
накаляются нашим огнем...
Верь! Бычачью вселенскую выю
на колене своем перегнем!

Верь! Поэтово слово не сгинет.
Он с тобой - тот же загнанный зверь.
Той же служит единой богине
бесконечных побед и потерь!


1921

Счастье

Что такое счастье,
милый друг?
Что такое счастье
близких двух?

Выйдут москвичи из норок,
в белом все, в летнем все,
поглядеть, как на планерах
дни взмывают над шоссе.

По шоссе шуршат машины,
на лету, налегке.
Тополевые пушины —
по Москве по реке.
А по лесу, по опушке,
здесь, у всех же на виду,
тесно сдвинуто друг к дружке,
на серебряном ходу
едет счастье краем леса.
По опушке по лесной
пахнет хвоевым навесом,
разомлелою сосной.
Едет счастье, едет, едет,
еле слышен шины хруст,
медленно на велосипеде
катит драгоценный груз.
Он руками обнял стан ей,
самый близкий, самый свой.
А вокруг зари блистанье,
запах ветра, шелест хвой.
Милая бочком уселась
у рогатого руля.
Ветер проявляет смелость,
краем платья шевеля.
Едет счастье, едет, едет
здесь, у всех же под рукой,—
медленно на велосипеде
ощущается щекой.
Чуть поблескивают спицы
в искрах солнечных лучей.
Хорошо им, видно, спится
друг у друга на плече.
А вокруг Москва в нарядах,
а вокруг весна в цвету,
Красной Армии порядок,
и — планеры в высоту.

Что ж такое счастье
близких двух?
Вот оно какое,
милый друг!


1935

Твердый марш

Восемь командиров
   РККА
врезывались ветру
   в облака.
Старшему из равных
   сорок лет,
больше половины —
   прочим нет.
Молоды, упорны,
   ясный взгляд,
всей стране защита —
   первый ряд.
Небо наклонилось
   и само
вслед за ними рвалось
   в комсомол.
Поднималась плесень
   от болот,—
ей корабль навстречу
   вел пилот.
Выше, выше, выше —
   день был сер —
восемь командиров
   СССР.
Если рявкнул гром бы
   вражьих жерл,
стал бы тверд, как ромбы,
   ихний взор.
Если крест фашистский
   в небесах,
влет вираж крутой бы
   описал.
Но воздушной ямы
   тишь да мгла
их рукою мертвой
   стерегла.
Вплоть затянут полог
   тучевой,
за дождем не видно
   ничего.
Красных звезд не видно
   на крыле.
Крепких рук не слышно
   на руле.
Хоронили рядом
   с гробом гроб.
Прислонились разом
   к ромбу ромб...
Но слезой бессильной
   их смерть не смажь.
Выше, выше, выше
   в тучи марш!
Накренилось небо
   к ним само:
«Кто на смену старшим —
   в комсомол?»


1931

* * *

У подрисованных бровей,
у пляской блещущего тела,
на маем млеющей траве
душа прожить не захотела.

Захохотал холодный лес,
шатались ветви, выли дубы,
когда июньский день долез
и впился ей, немея, в губы.

Когда старейшины молчат,
тупых клыков лелея опыт,—
не вой ли маленьких волчат
снега залегшие растопит?

Ногой тяжелой шли века,
ушли миры любви и злобы,
и вот — в полете мотылька
ее узнает поступь кто бы?

Все песни желтых иволог
храни, храни ревниво, лог.


1916

Через гром

Как соловей, расцеловавший воздух,
коснулись дни звенящие твои меня,
и я ищу в качающихся звездах
тебе узор красивейшего имени.

Я, может, сердцем дотла изолган:
вот повторяю слова — все те же,
но ты мне в уши ворвалась Волгой,
шумишь и машешь волною свежей.

Мой голос брошен с размаху в пропасть,
весь в черной пене качает берег,
срываю с сердца и ложь и робость,
твои повсюду сверкнули серьги.

По горло волны! Пропой еще, чем
тебя украсить, любовь и лебедь.
Я дней, закорчившихся от пощечин,
срываю нынче ответы в небе!


1916

Чернобривцы

Ведь есть же такие счастливцы,
что ранней осенней порой
следят, как горят чернобривцы,
склонившись над грядкой сырой!

Их жарким дыханьем согрето
и пахнет, как в пробке вино,
осеннее позднее лето,
дождями на нет сведено.

Давай же копаться и рыться
в подмерзнувших комьях земли,
чтоб в будущий год чернобривцы,
как жар, в холода расцвели!


1954

Чернышевский

Сто довоенных
         внушительных лет
стоял
    Императорский университет.
Стоял,
    положив угла во главу
умов просвещенье
            и точность наук.
Но точны ль
        пределы научных границ
в ветрах
        перелистываемых страниц?
Не только наука,
            не только зудеж,—
когда-то
      здесь буйствовала молодежь.
Седые ученые
           в белых кудрях
немало испытывали
               передряг.
Жандармские шпоры
            вонзали свой звон
в гражданские споры
            ученых персон.
Фельдъегерь,
        тех споров конца не дождав,
их в тряской телеге
                сопровождал.
И дальше,
      за шорох печористых рек,
конвойным их вел
               девятнадцатый век.
Но споров тех пылких
                обрывки,
                    обмылки
летели, как эхо,
            обратно из ссылки.
И их диссертаций изорванных
                        клочья,
когда еще ты не вставал,
                    пролетарий,
над синими льдами,
              над царственной ночью,
над снами твоими,
               кружась, пролетали.
Казалось бы — что это?
                Парень-рубаха,
начитанник Гегеля
               и Фейербаха,
не ждя для себя
            ни наград,
                ни хваленья,
встал первым из равных
                    на кряж поколенья.
Да кряж ли?
          Смотрите —
                ведь мертвые краше
того,
   кто цепями прикован у кряжа,
того,
   кто, пятой самолюбье расплющив,
под серенькой
        русского дождика
                      хлющей
стоит,
   объярмован позорной доскою,
стоит,
    нагружен хомутовой тоскою.
Дорога плохая,
            погода сырая...
Вот так и стоит он,
                очки протирая,
воды этой тише,
        травы этой ниже,
к бревну издевательств
                плечо прислонивши...
Сто довоенных
         томительных лет
стоял
  Императорский университет.
На север сея, стоял,
                и на юг
умов просвещенье
            и точность наук.
С наукой
       власть пополам поделя,
хранили его тишину
                поделя...
Студенты,
      чинной став чередой,
входили
     в вылощенный коридор.
По аудиториям
           шум голосов
взмывал,
    замирал
          и сникал полосой.
И хмурые своды
            смотрели сквозь сон
на новые моды
            ученых персон.
На длинные волосы,
               тайные речи,
на косовороток
           подпольные встречи,
на черные толпы
            глухим ноябрем,
на росчерк затворов,
               на крики: «Умрем!»
На взвитые к небу
             казацкие плети,
на разноголосые
             гулы столетья,
на выкрик,
       на высверк,
               на утренник тот,
чьим блеском
        и время и песня
                      цветет!


1929

* * *

Что такое счастье? Соучастье
в добрых человеческих делах,
в жарком вздохе разделенной страсти,
в жарком хлебе, собранном в полях.

Да, но разве только в этом счастье?
А для нас, детей своей поры,
овладевших над природой властью,
разве не в полетах сквозь миры?!

Безо всякой платы и доплаты,
солнц толпа, взвивайся и свети,
открывайтесь, звездные палаты,
простирайтесь, млечные пути!

Отменяя летоисчисленье,
чтобы счастье с горем не смешать,
преодолевая смерть и тленье,
станем вечной свежестью дышать.

Воротясь обратно из зазвездья
и в слезах целуя землю-мать,
мы начнем последние известья
из глубин вселенной принимать.

Вот такое счастье по плечу нам —
мыслью осветить пространства те,
чтобы мир предстал живым и юным,
а не страшным мраком в пустоте.


1957

Штормовая

Непогода моя жестокая,
не прекращайся, шуми,
хлопай тентами и окнами,
парусами, дверьми.

Непогода моя осенняя,
налетай, беспорядок чини,—
в этом шуме и есть спасение
от осенней густой тишины.

Непогода моя душевная —
от волны на волну прыжок,—
пусть грозит кораблю крушение,
хорошо ему и свежо.

Пусть летит он, врывая бока свои
в ледяную тугую пыль,
пусть повертывается, показывая
то корму, то бушприт, то киль.

Если гибнуть — то всеми мачтами,
всем, что песня в пути дала,
разметав, как снасти, все начатые
и неоконченные дела.

Чтоб наморщилась гладь рябинами,
чтобы путь кипел добела,
непогода моя любимая,
чтоб трепало вкось вымпела.

Пусть грозит кораблю крушение,
он осилил крутой прыжок,—
непогода моя душевная,
хорошо ему и свежо!


1932

* * *

Я знаю: все плечи смело
ложатся в волны, как в простыни,
а ваше лицо из мела
горит и сыплется звездами.

Вас море держит в ладони,
с горячего сняв песка,
и кажется, вот утонет
изгиб золотистого виска...

Тогда разорвутся губы
от злой и холодной ругани,
и море пойдет на убыль
задом, как зверь испуганный.

И станет коситься глазом
в небо, за помощью, к третьему,
но брошу лопнувший разум
с размаха далёко вслед ему.

И буду плевать без страха
в лицо им дары и таинства
за то, что твоя рубаха
одна на песке останется.


1915

....................................................................................
 Стихи поэтов :  читать тексты стихотворений поэта

 


 
 
Ахматова

Ахматова
Ахматова
Ахматова
Ахматова
Асеев
Асеев
Асеев
Алипанов
Алмазов
Альвинг
Андреевский
Андрусон
Анисимов
Антипов
Арсенева
       
   

 
  Тексты стихов поэта для читателей. Читать русских поэтов, стихотворные тексты произведений. Творчество поэта.