НА ГЛАВНУЮ
 СОДЕРЖАНИЕ:
 Н.ЗАБОЛОЦКИЙ:СТИХИ:
 
ОСЕНЬ
ЛОДЕЙНИКОВ
ПРОЩАНИЕ
НОЧНОЙ САД
ГОЛУБИНАЯ КНИГА
СОЛОВЕЙ
УТРО
СКВОРЕЦ
В ЭТОЙ РОЩЕ
Я ТРОГАЛ ЛИСТЫ
В ТАЙГЕ
ЗАВЕЩАНИЕ
ЖУРАВЛИ
ЧИТАЯ СТИХИ
ОТТЕПЕЛЬ
ЛЕБЕДЬ В ЗООПАРКЕ
СВЕТЛЯКИ
ОБЛЕТАЮТ МАКИ
СОН
ПОЭТ
НЕУДАЧНИК
В КИНО
НЕКРАСИВАЯ ДЕВОЧКА

О КРАСОТЕ ЛИЦ
ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ
ПРОТИВОСТОЯНИЕ
ДЕТСТВО
ПТИЧИЙ ДВОР
ЭТО БЫЛО ДАВНО
СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

ОДИНОКИЙ ДУБ
СЕНТЯБРЬ
ГРОЗА ИДЕТ
ГОРОДОК
ПЕТУХИ
НЕ ПОЗВОЛЯЙ ДУШЕ

СТОЛБЦЫ И ПОЭМЫ:
БЕЛАЯ НОЧЬ
ФУТБОЛ
БОЛЕЗНЬ
ДВИЖЕНИЕ
СВАДЬБА
РЫБНАЯ ЛАВКА
НА ЛЕСТНИЦАХ
НАРОДНЫЙ ДОМ
ЦИРК
ПРОГУЛКА
ИСКУШЕНИЕ
МЕРКНУТ ЗНАКИ
ПТИЦЫ
ЦАРИЦА МУХ
БИТВА СЛОНОВ
ТОРЖЕСТВО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ
БЕЗУМНЫЙ ВОЛК
ДЕРЕВЬЯ
ПОХОД
СОХРАНЕНИЕ ЗДОРОВЬЯ
КУЗНЕЧИК
ГЕНЕРАЛЬСКАЯ ДАЧА
ИЛЬЯ МУРОМЕЦ
СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ
ПЕРЕВОДЫ

 
 

ЗАБОЛОЦКИЙ: переводы других поэтов

 
 Разные Переводы Николая Заболоцкого
 
ИЗ ПЕРЕВОДОВ
ИЗ СЕРБСКОГО ЭНОСА

КОРОЛЕВИЧ МАРКО И ВИЛА

Проезжали двое побратимов
Через горный Мироч каменистый.
Первым ехал Королевич Марко,
А вторым был Милош-воевода.
Шли бок о бок добрые их кони,
Вместе копья ратные сверкали,
Белый лик друг другу лобызали
Побратимы, полные любови.
Задремал на Шарце Королевич
И сказал, очнувшись, побратиму:
"Брат мой милый, Милош-воевода,
Тяжкий сон меня одолевает,
Спой мне песню, разгони дремоту!"
Отвечает Милош-воевода:
"Брат мой милый, Королевич Марко!
Я бы спел тебе любую песню,
Да вчера, пируя на досуге.
Пил вино я с вилой Равиолой.
Вила петь в горах мне не велела,
Пригрозила, коль меня услышит,
Перебить гортань мою стрелою,
Прямо в сердце выстрелить из лука".
Засмеялся Королевич Марко:
"До тех пор, покуда я с тобою.
Пой, мой братец, и не бойся вилы.
Нам поможет мой волшебный Шарац,
Шестопер не выдаст золоченый".
Согласился Милош-воевода,
И запел прекрасную он песню
О героях наших македонских,
О премудрых старцах стародавних,
Как они боролись за отчизну,
Кто кому оставил завещанье.
Полюбилась Марко эта песня,
На седло в дремоте он склонился,
Королевич Марко отдыхает,
Воевода Милош напевает.
Услыхала песню Равиола,
Услыхала, подпевать ей стала.
Сладко пела вила Равиола,
Только где ей с Милошем равняться!
Рассердилась вила на юнака,
Понеслась на горную вершину,
Две стрелы пустила в воеводу,
Первая гортань ему пробила,
А вторая - доблестное сердце.
И воскликнул Милош-воевода:
"Ох, мой Марко, побратим по богу!
Ох, от вилы, брат мой, умираю!
Не напрасно, братец, говорил я,
Что в горах не надо петь юнаку!"
Тут очнулся Марко от дремоты,
Спрыгнул наземь с Шарца удалого,
Подтянул на Шарце он подпруги,
Он коня целует, обнимает:
"Ох, мой Шарац, конь мой быстрокрылый,
Догони мне вилу Равиолу!
Коль догонишь вилу Равиолу,
Будешь ты в серебряных подковах,
В шелковой попоне до колена,
Весь в кистях до самого копыта.
Золото вплету тебе я в гриву,
Драгоценным перлом изукрашу.
Если ж не нагонишь Равиолу,
Видит бог, твои я вырву очи,
Ноги я тебе переломаю
И оставлю в ельнике валяться,
Погибай в трущобе одинокий,
Как и я без друга-побратима!"
Тут вскочил на Шарца Королевич
И на Мироч кинулся высокий.
Пролетает вила по вершине.
Верный Шарац скачет по нагорью,
Не видать с нагорья Равиолы.
Как увидел Шарац Равиолу,
В высоту на три копья подпрыгнул,
На четыре вдаль за ней подался,
И настиг он вилу на вершине.
Видит вила - смерть ее подходит,
Прянула стрелою в поднебесье,
Но взмахнул тут шестопером Марко
И ударил вилу меж лопаток.
Сбросил Марко наземь Равиолу,
Начал бить, валяя с боку на бок:
"Будь ты, вила, проклята от бога!
Ты зачем убила побратима?
Принеси травы ему целебной,
А не то простишься с головою!"
Умоляет вила Равиола:
"Брат по богу, Королевич Марко!
Брат по богу и его предтече!
Отпусти живой меня на волю,
Принесу целебные я травы,
Исцелю убитого юнака!"
Не жесток был Королевич Марко,
Был незлобен сердцем он юнацким.
Отпустил он вилу на свободу.
Собирает вила божьи травы,
Собирает, кличет побратима:
"Побратим мой, ждать тебе недолго!"
Отыскала травы Равиола,
Залечила раны у юнака,
Возвратился голос к воеводе,
Даже слаще сделался, чем прежде,
Исцелилось доблестное сердце,
Даже стало доблестней, чем прежде!
Удалилась в горы злая вила,
Удалился Марко с побратимом,
Удалился в дальний край Поречье.
У большого Брегова-селенья
Речку Тимок вброд он переехал
И помчался с Милошем к Видину.
А подружкам вила наказала:
"Знайте, вилы, милые подруги!
Вы в лесу не трогайте юнаков
До тех пор, пока не умер Марко,
До тех пор, покуда он на Шарце,
До тех пор, покуда с шестопером.
Сколько горя с ним я натерпелась!
Чуть живая вырвалась на волю!"


МАРКО УЗНАЕТ ОТЦОВСКУЮ САБЛЮ

Рано встала девушка турчанка.
До зари проснулась, до рассвета,
На Марице холст она белила.
До зари чиста была Марина,
На заре Марина помутилась,
Вся в крови, она побагровела,
Понесла коней она и шапки,
А к полудню - раненых юнаков.
Вот плывет юнак перед турчанкой,
Увлекает витязя теченье,
Тянет вниз по быстрой той Марице.
Увидал он девушку турчанку
И взмолился, богом заклиная:
"Пожалей, сестра моя турчанка,
Дай мне взяться за конец холстины,
Помоги мне выбраться на берег,
Отплачу я щедрою наградой!"
Пожалела девушка юнака,
Бросила ему конец холстины,
Вытащила витязя на берег.
На юнаке раны и увечья,
На юнаке пышные одежды,
У колена кованая сабля,
А на ней три светлых рукояти.
Каждая сверкает самоцветом,
За три царских города не купишь.
Спрашивает витязь у турчанки:
"Девушка, сестра моя турчанка!
С кем живешь ты в этом белом доме?"
Отвечает девушка турчанка:
"Я живу там с матушкой-старушкой,
С милым братцем Мустафой-агою".
Говорит юнак ей незнакомый:
"Девушка, сестра моя турчанка!
Сделай милость, поклонись ты брату,
Чтобы взял меня на излеченье.
Есть со мной три пояса червонцев,
В каждом триста золотых дукатов,
Я один дарю тебе, сестрица,
Мустафе-аге другой дарю я,
Третий же себе я оставляю,
Чтоб лечить мне раны и увечья.
Если бог пошлет мне исцеленье,
Отплачу я щедрою наградой
И тебе и брату дорогому".
Вот пошла домой к себе турчанка,
Мустафе-аге она сказала:
"Мустафа-ага, мой милый братец!
Я спасла юнака на Марице,
Из воды спасла его студеной.
У него три пояса червонцев,
В каждом триста золотых дукатов.
Первый пояс дать он мне сулится,
А другой тебе за избавленье,
Третий же себе он оставляет,
Чтоб лечить увечия и раны.
Сделай милость, братец мой любимый,
Не губи несчастного юнака.
Приведи домой его с Марицы!"
Вышел турок на реку Марицу,
И едва он витязя увидел,
Выхватил он кованую саблю,
И отсек он голову юнаку.
Снял потом он с мертвого одежду
И домой с добычею вернулся.
Подошла сестра к нему турчанка,
Увидала саблю и одежду
И сказала брату со слезами:
"Милый брат, зачем ты это сделал!
Погубил зачем ты побратима?
И на что позарился ты, бедный,
На одну лишь кованую саблю!
Дай же бог, чтоб ей тебя убили!"
Так сказала - в башню побежала.
Пролетело времени немного,
От султана вышло повеленье
Мустафе-аге идти на службу.
Как поехал Мустафа на службу,
Взял с собой он кованую саблю.
При дворе турецкого султана
Все на саблю острую дивятся,
Пробуют и малый и великий,
Да никто не вытащит из ножен.
Долго сабля по рукам ходила,
Взял ее и Королевич Марко,
Глядь - она сама из ножен рвется.
Посмотрел на саблю Королевич,
А на ней три знака христианских:
Первый знак: "Новак, кузнечный мастер",
Знак второй: "Великий царь Вукашин",
А последний: "Королевич Марко".
Тут предстал юнак пред Мустафою:
"Отвечай мне, молодец турецкий,
Где ты взял, скажи мне, эту саблю?
Может, ты купил ее за деньги?
Иль в бою тебе она досталась?
Иль отец оставил по наследству?
Иль в подарок принял от невесты?"
Мустафа-ага ему ответил:
"Эх, неверный Королевич Марко!
Если хочешь - всё тебе открою".
И открыл всю правду без утайки.
Молвил турку Королевич Марко:
"Что ж ты, турок, не лечил юнака?
Отплатил бы щедрою наградой
За юнака царь наш благородный".
Засмеялся турок нечестивый:
"Ты, гяур, с ума, как видно, спятил!
Коль тебе нужна его награда,
Сам бы ты за нею и гонялся!
Отдавай-ка саблю мне обратно!"
Тут взмахнул отцовской саблей Марко,
И отсек он голову убийце.
Лишь дошло всё это до султана,
Верных слуг послал он за юнаком.
Прибежали слуги за юнаком.
А юнак на турок и не смотрит.
Пьет вино из чаши - и ни с места.
Надоели Марко эти слуги,
Свой кафтан он на плечи накинул,
Шестопер он к поясу повесил
И пошел к турецкому султану.
В лютом гневе Королевич Марко
С сапогами на ковер уселся,
Злобно смотрит Марко на султана,
Плачет он кровавыми слезами.
Заприметил царь его турецкий,
Шестопер увидел пред собою.
Царь отпрянул, Марко следом прянул.
И прижал султана он к простенку.
Тут султан пошарил по карманам,
Сто дукатов вытащил он Марко:
"Вот тебе, мой Марко, на пирушку!
Кто тебя разгневал понапрасну?"
- "Царь султан, названый мой родитель!
Попусту не спрашивай юнака:
Саблю я отцовскую увидел!
Будь она в твоей, султан, деснице,
И с тобой бы я не посчитался!"
С тем юнак и вышел от султана.

СТАРЫЕ НЕМЕЦКИЕ ПОЭТЫ

МЕЙЕРГОФЕР

МЕМНОН



Судьбы моей печален приговор.
Я глух и нем, пока в тумане горы.
Но лишь блеснет пурпурный луч Авроры,
С пустыней я вступаю в разговор.

Как легкий вздох гармонии живой,
Звучит мой голос скорбно и уныло.
Поэзии волшебное горнило
Миротворит мой пламень роковой.

Я ничего не вижу впереди,
Лишь смерть ко мне протягивает длани.
Но змеи безрассудных упований
Еще живут и мечутся в груди.

 

С тобой, заря, увы, с одной тобой
Хотел бы я покинуть эти своды,
Чтоб в час любви из ясных недр свободы
Блеснуть над миром трепетной звездой.

РЮККЕРТ

ПЕСНЬ СТАРЦА



Пусть белый снег кружится
Перед окном,
Морозов не боится
Мой старый дом.

Пусть голова под старость
Белым-бела,
Не гаснет в сердце радость
И жизнь мила.

Пусть вянут розы мая,
Но в эти дни
Во мне, не умирая,
Живут они.

Пускай метель кружится
Среди полей, -
Живой родник струится
В душе моей.

Пускай умолкли птицы
Давным-давно,
Всю ночь стучит синица
В мое окно:

"Ты жив ли, мой наставник?
Зима кругом!
Закрой покрепче ставни,
Запри свой дом.

Запри уединенный
Свой старый дом,
Засни, завороженный
Волшебным сном!"

ГЕТЕ

СВИДАНИЕ И РАЗЛУКА



Душа в огне, нет силы боле,
Скорей в седло и на простор!
Уж вечер плыл, лаская поле,
Висела ночь у края гор.

Уже стоял, одетый мраком,
Огромный дуб, встречая нас.
Уж тьма, гнездясь по буеракам,
Смотрела сотней черных глаз.

Исполнен сладостной печали,
Светился в тучах лик луны.
Крылами ветры помавали,
Зловещих шорохов полны.

Толпою чудищ ночь глядела,
Но сердце пело, несся конь.
Какая жизнь во мне кипела,
Какой во мне пылал огонь!

В моих мечтах лишь ты носилась,
Твой взор так сладостно горел,
Что вся душа к тебе стремилась
И каждый вздох к тебе летел.

И вот - конец моей дороги,
И ты, овеяна весной,
Опять, опять со мной. О боги,
Чем заслужил я рай земной?

Но, ах, лишь утро засияло,
Угасли милые черты.
О, как меня ты целовала,
С какой тоской смотрела ты!

Я встал, душа рвалась на части,
И ты одна осталась вновь.
И всё ж любить - какое счастье,
Какой восторг - твоя любовь!

ШИЛЛЕР

РЫЦАРЬ ТОГЕНБУРГ



"Вы одна моя отрада,
Славный рыцарь мой,
Но просить меня не надо
О любви земной.
Вы со мной иль не со мною -
В сердце нет огня.
Что ж вы смотрите с мольбою,
Рыцарь, на меня?"

И отводит рыцарь взоры
От ее ланит,
И, в коня вонзая шпоры,
В замок свой летит.
И, собрав свою дружину,
Из родной страны
Мчится рыцарь в Палестину,
На поля войны.

Горе, горе мусульманам!
В кованой броне
Он летит на поле бранном
На лихом коне.
И бежит, бежит в испуге
Вражеская рать.
Но томится, полон муки,
Тогенбург опять.

Год прошел в тоске напрасной,
И не стало сил:
Без ее любови страстной
Свет ему немил.
Только парус показался,
И на корабле,
Полон радости, помчался
Он к родной земле.

Вот в знакомые ворота
Входит пилигрим.
Ах, один слуга у входа
Предстает пред ним.
"Опоздали вы немного,
Девы в замке нет.
Отреклась она для бога
От мирских сует".

Тут покинул он навеки
Свой родимый дом,
Боевые снял доспехи.
Панцирь и шелом.
И, покрытый власяницей,
В цвете юных лет
Рыцарь следом за девицей
Бросил грешный свет.

В чаще лип стоит обитель,
Сад угрюм и дик..
Молодой пустынножитель
Келью там воздвиг.
На окно уставив очи,
Истомлен постом,
Бога он с утра до ночи
Молит об одном.

Одного душой унылой
Просит он давно -
Чтоб в обители у милой
Стукнуло окно.
Чтоб, как ангел безмятежный,
В тишине ночной
Дева лик склонила нежный
В сад пустынный свой.

Увидав ее, от счастья
Падал он без сил.
Годы шли, но, полон страсти,
Бога он молил.
Каждый день, больной и хилый,
Он просил одно -
Чтоб в обители у милой
Стукнуло окно.

Чтоб, как ангел безмятежный,
В тишине ночной
Дева лик склонила нежный
В сад пустынный свой.
Так однажды в день ненастный
Мертвый он сидел
И в окно с мольбой безгласной,
Как живой, глядел.

ИВИКОВЫ ЖУРАВЛИ



К Коринфу, где во время оно
Справляли праздник Посейдона,
На состязание певцов
Шел кроткий Ивик, друг богов.
Влекомый жаром песнопенья
И бросив Регий вдалеке,
Он шел, исполнен вдохновенья,
С дорожным посохом в руке.

Уже его пленяет взоры
Акрокоринф, венчая горы,
И в Посейдонов лес густой
Он входит с трепетной душой.
Здесь всюду сумрак молчаливый,
Лишь в небе стая журавлей
Вослед певцу на юг счастливый
Станицей тянется своей.

"О птицы, будьте мне друзьями!
Делил я путь далекий с вами;
Был добрым знамением дан
Мне ваш летучий караван.
Теперь равны мы на чужбине,-
Явившись издали сюда,
Мы о приюте молим ныне,
Чтоб не постигла нас беда!"

И бодрым шагом в глубь дубравы
Спешит певец, достойный славы,
Но притаившиеся тут
Его убийцы стерегут.
Он борется, но два злодея
Его пронзают с двух сторон:
Искусно лирою владея,
Был неискусен в битве он.

К богам и к людям он взывает,
Но стон его не достигает
Ушей спасителя: в глуши
Не отыскать живой души.
"И так погибну я, сраженный,
И навсегда останусь нем,
Ничьей рукой не отомщенный
И не оплаканный никем!"

И пал он ниц, и пред кончиной
Услышал ропот журавлиный,
И громкий крик и трепет крыл
В далеком небе различил.
"Лишь вы меня, родные птицы,
В чужом не бросили краю!
Откройте ж людям, кто убийцы,
Услышьте жалобу мою!"

И труп был найден обнаженный,
И лик скитальца, искаженный
Печатью ужаса и мук,
Узнал в Коринфе старый друг.
"О, как безгласным и суровым
Тебя мне встретить тяжело!
Не я ли мнил венком сосновым
Венчать любимое чело?"

Молва про злое это дело
Мгновенно праздник облетела,
И поразились все сердца
Ужасной гибели певца.
И люди кинулись к пританам,
Немедля требуя от них
Над песнопевцем бездыханным
Казнить преступников самих.

Но где они? В толпе несметной
Кто след укажет незаметный?
Среди собравшихся людей
Где укрывается злодей?
И кто он, этот враг опасный, -
Завистник злой иль жадный тать?
Один лишь Гелиос прекрасный
Об этом может рассказать.

Быть может, наглыми шагами
Теперь идет он меж рядами
И, невзирая на народ,
Преступных дел вкушает плод.
Быть может, на пороге храма
Он здесь упорно лжет богам
Или с толпой людей упрямо
Спешит к театру, бросив храм.

Треща подпорами строенья,
Перед началом представленья
Скамья к скамье, над рядом ряд,
В театре эллины сидят.
Глухошумящие, как волны,
От гула множества людей,
Вплоть до небес, движенья полны,
Изгибы тянутся скамей.

Кто здесь сочтет мужей Фокиды,
Прибрежных жителей Авлиды,
Гостей из Спарты и Афин?
Они явились из долин,
Они спустились с гор окрестных,
Приплыли с дальних островов
И внемлют хору неизвестных,
Непостижимых голосов.

Вот перед ними тесным кругом,
Из подземелья друг за другом.
Чтоб древний выполнить обряд.
Выходит теней длинный ряд.
Земные жены так не ходят.
Не здесь родные их края,
Их очертания уводят
За грань земного бытия.

Их руки тощие трепещут,
Мрачно-багровым жаром плещут
Их факелы, и бледен вид
Их обескровленных ланит.
И, к привиденьям безобидны.
Вокруг чела их, средь кудрей
Клубятся змеи и ехидны
В свирепой алчности своей.

И гимн торжественно-согласный
Звучит мелодией ужасной
И сети пагубных тенет
Вкруг злодеяния плетет.
Смущая дух, волнуя разум.
Эринний слышится напев,
И в страхе зрители, и разом
Смолкают лиры, онемев.

"Хвала тому, кто чист душою.
Вины не знает за собою!
Без опасений и забот
Дорогой жизни он идет.
Но горе тем, кто злое дело
Творит украдкой тут и там!
Исчадья ночи, мчимся смело
Мы вслед за ними по пятам.

Куда б ни бросились убийцы, -
Быстрокрылатые, как птицы,
Мы их, когда настанет срок.
Петлей аркана валим с ног.
Не слыша горестных молений,
Мы гоним грешников в Аид
И даже в темном царстве теней
Хватаем тех, кто не добит".

И так зловещим хороводом
Они поют перед народом,
И, чуя близость божества,
Народ вникает в их слова.
И тишина вокруг ложится,
И в этой мертвой тишине
Смолкает теней вереница
И исчезает в глубине.

Еще меж правдой и обманом
Блуждает мысль в сомненье странном,
Но сердце, ужасом полно,
Незримой властью смущено.
Ясна лишь сердцу человека,
Но скрытая при свете дня,
Клубок судьбы она от века
Плетет, преступников казня.

И вдруг услышали все гости,
Как кто-то вскрикнул на помосте:
"Взгляни на небо, Тимофей,
Накликал Ивик журавлей!"
И небо вдруг покрылось мглою,
И над театром сквозь туман
Промчался низко над землею
Пернатых грозный караван.

"Что? Ивик, он сказал?" И снова
Амфитеатр гудит сурово,
И, поднимаясь, весь народ
Из уст в уста передает:
"Наш бедный Ивик, брат невинный.
Кого убил презренный тать!
При виде стаи журавлиной
Что этот гость хотел сказать?"



И вдруг, как молния, средь гула
В сердцах догадка промелькнула,
И в ужасе народ твердит:
"Свершилось мщенье Эвменид!
Убийца кроткого поэта
Себя нам выдал самого!
К суду того, кто молвил это,
И с ним - приспешника его!"

И так всего одно лишь слово
Убийцу уличило злого,
И два злодея, смущены,
Не отрекались от вины.
И тут же, схваченные вместе
И усмиренные с трудом, -
Добыча праведная мести, -
Они предстали пред судом.

ИЗ СОВРЕМЕННОЙ ИТАЛЬЯНСКОЙ ПОЭЗИИ

УМБЕРТО САБА

МОЕ ДОСТОЯНИЕ



Причалив после яростного шторма
К приветливому дружескому дому,
Я подхожу, теперь уже свободный,
К раскрытому окну и наблюдаю,
Как в облаках белеет рог луны.

Передо мной Палаццо Питти. Лезут
Мне в голову бесплодные вопросы:
Зачем живу? И что теперь мне делать,
Когда я стар, а в мире обновленье,
Когда в руинах прошлых дней стремленья,
А сам я на поверку оказался
Слабее ужасающих событий?
Я верил в смерть, что всё она развяжет,
Теперь и в смерть не слишком верю я.

Был у меня огромный мир, и в мире -
Места, где я спасался. В них я видел
Так много света, что и сам порою
Вдруг становился светом. Друг мой юный,
Любимейший из всех моих друзей,
Почти мой сын! Ведь я не знаю даже,
Где ты теперь? И жив ли ты? Как часто
Я думаю, что ты в плену могилы,
Что ты - в руках фашистов! И тогда я
Стыжусь себя. Зачем мне эта пища
И этот кров поистине любимый?
Всё отнял у меня фашист неумолимый
И гитлеровец-враг.

Был у меня очаг, семья, подруга -
Любимая приветливая Лина.
Она жива еще и неповинна
В том, что желает отдыха, хотя ей
Как будто рано думать о покое.
И как мне страшно видеть, что она
Скитается по чуждым семьям, кормит
Сухими щепками чужие очаги!
От угрызений совести, от горя
Я содрогаюсь в скорби нестерпимой…
Всё отнял у меня фашист неумолимый
И гитлеровец-враг.

Имел я дочь. Теперь она большая.
Я дал ей сердца лучшую частицу,
Но и ее, любовь мою, царицу,
Похитили несчастья у меня.
Теперь она во мне одном находит
Причину всех своих грехов, не смотрит
В глаза мои и ходит нелюдимой…
Всё отнял у меня фашист неумолимый
И гитлеровец-враг.

Я жил в прекрасном городе, который
Лежит у моря возле гор скалистых.
То был мой город, ибо я родился
В его стенах. Мой больше всех других!
Еще когда-то, будучи мальчишкой,
Я чтил его, а сделавшись поэтом,
Его в стихах с Италией венчал.
А жить-то нужно! Вот я и избрал
Зло наименьшее, и стал я антикваром
По части книг, несчастный и гонимый…
Всё отнял у меня фашист неумолимый
И гитлеровец-враг.

И кладбище имел я, на котором
Спит мать моя с своими стариками.
О, сколько раз, преодолев сомненья.
Искал я там себе успокоенья!
Но дни изгнания, лишенья и утрат
Закрыли путь к земле моей родимой…
Всё отнял у меня фашист неумолимый
И гитлеровец-враг.
Всё! Даже и могилу.

ПАОЛИНА



Паолина,
друг мой Паолина,
ты, как луч внезапный солнца,
жизнь мою пронзила.
Кто же ты? Едва знакомый, я дрожу от счастья,
лишь тебя увижу рядом. Кто же ты? Вчера лишь
я спросил: "Скажите ваше имя, синьорина!"
Ты задумчиво взглянула,
молвив: "Паолина".

Паолина,
плод земли родимой,
бестелесная и вместе -
самая земная,
ты родилась там, где только и могла родиться, -
в этом городе чудесном, где и я родился,
над которым, что ни вечер, ходят в небе зори -
свет божественный, обманный,
испаренье моря.

Паолина,
друг мой Паолина,
что ты носишь в юном сердце,
чистая душою?
О тебе мое мечтанье так же непорочно,
словно легкий след дыханья в зеркале прозрачном.
Вся, какая есть, ты - счастье. Словно паутина
ореол волос прекрасных. Девушка и ангел,
друг мой Паолина!

ЧЕМПИОНКА ПО ПЛАВАНИЮ



Люди, тебя увидавшие в море, тебя называют
Сиреной.

Ты, победившая в соревнованье,
в горестной жизни моей, как на тусклом экране,
то появляешься вдруг, то исчезаешь внезапно.
Связан с тобой я хоть тонкой, но крепкой
ниточкой - в час, когда ты, улыбаясь,
мимо проходишь, не видя меня.
Много подруг и друзей окружает тебя на прогулке,
юные, вы собираетесь в баре
и веселитесь, и только однажды
скорбная тень на мгновенье тебя омрачила
и уголки твоих губ опустила на миг:
тень твоей матери встала на миг пред тобою,
тень, повенчавшая утро твое с моею вечерней порою.

ТРИ УЛИЦЫ



Ладзаретто Веккио в Триесте -
Улица печали и обид.
Все дома в убогом этом месте
Сходны с богадельнями на вид.
Скучно здесь: ни шума, ни веселья,
Только море плещет вдалеке.
Загрустив, как в зеркале, досель я
Отражаюсь в этом уголке.
Магазины, вечно пустоваты,
Здесь лекарством пахнут и смолой.
Продают здесь сети и канаты
Для судов. Над лавкою одной
Виден флаг. Он - вывески замена.
За окном, куда не бросит взгляд
Ни один прохожий, неизменно
За шитьем работницы сидят.
Словно отбывая наказанье,
Узницы страданий и мытарств,
Шьют они здесь ради пропитанья
Расписные флаги государств.

Только встанет день на горизонте -
Сколько в нем я скорби узнаю!
Есть в Триесте улица дель Монте
С синагогой на одном краю
И с высоким монастырским зданьем
На другом. Меж ними лишь дома
Да часовня. Если же мы взглянем,
Обернувшись с этого холма, -
Мы увидим черный блеск природы,
Море с пароходами и мыс,
И навесы рынка, и проходы,
И народ, снующий вверх и вниз.

Есть в начале этого подъема
Кладбище старинное, и мне
С детских лет то кладбище знакомо.
Никого уж в этой стороне
Больше не хоронят. Катафалки
Здесь не появляются с тех пор,
Как себя я помню. Бедный, жалкий
Уголок у края этих гор!
После всех печалей и страданий,
И лицом и духом двойники,
Здесь лежат в покое и молчанье
И мои родные старики.

Как не чтить за памятники эти
Улицу дель Монте! Но взгляни,
Как взывает улица Росетти
О любви и счастье в эти дни!
Тихая зеленая окрайна,
Превращаясь в город с каждым днем.
До сих пор она необычайна
В украшенье лиственном своем.
До сих пор в ней есть очарованье
Стародавних загородных вилл…
И любой, кто осенью с гулянья
На нее случайно заходил
В поздний час, когда все окна настежь,
А на подоконнике с шитьем
Непременно девушку застанешь, -
Помышлял, наверное, о том.
Что она, избранница, с любовью
Ждет к себе его лишь одного,
Обещая счастье и здоровье
И ему, и первенцу его.

РИПЕЛЛИНО

"Нет, я не говорил, что одинок я в мире…"



Нет, я не говорил, что одинок я в мире,
Как кукла Шлеммера.
Подобно покрывалам
Надвинув жалюзи на старческие лица,
Меня по-дружески приветствуют дома.

Нет, я не говорил, что я изнемогаю,
Как дерево под острою пилою,
Но звезды от меня скрываются внезапно.
Когда ищу я искорку огня.

Нет, я не утверждал, что я всегда печален.
Что я - опустошенная бутылка,
Но с давних пор я знаю, что источник
Внезапно высыхает и мелеет.
Когда напиться вздумается мне.

И я не говорил, что счастлив я, подобно
Пионам, установленным в шпалеры, -
Почуяв плеск лебяжьих крыльев счастья,
Я не умею счастья удержать.

Да, я молчал, но каждый понимает,
Что я всем сердцем обожаю жизнь.

"Пришел февраль огромный, бородатый…"



Пришел февраль огромный, бородатый.
Над каждым листиком, над каждой малой птицей
Он плачет и томится, словно Горький.
Я весь опутан крыльями газет,
Распластанных по комнате. Я вижу
Сквозь строки надоевшего дождя
Оскаленную пропасть океана,
Землетрясенья дальние и снег,
Подобный белым клавишам рояля.
Я вижу пушки, вижу их огонь,
Я замечаю строй марионеток,
Передвигающих орудья, чтобы дым
Клубами опускался на дорогу.
И нет мне радости от тех газетных крыл:
Убит дождем словесной схватки пыл.
Под завыванья желтых хроникеров
Жизнь скорчилась в гримасе, и томится
Засосанная липкою трясиной
О лучшем мире пленная мечта.

ВОСКРЕСЕНЬЕ



В зеленых хижинах смеются дети Альп,
Когда, цепляясь за бинты тумана,
Вороний крик несется по долине.
В ущелье отдается гром реки -
То влажный конь через плотину скачет
И потрясает пенистою гривой.
Внимая перекличке воробьев
На проводах и в воздухе холодном,
В зеленых хижинах смеются дети Альп,
Смеются листья тыквы и большие
Глаза подсолнечников, налитые блеском,
И маки на мохнатых стебельках,
Подобные фонарикам пунцовым.
Надев чулки, всё в кисточках и лентах,
Подмигивает горное селенье,
И рой зонтов, надутых свежим ветром,
Смеется в отдыхающих руках.
И лишь четыре борова, которых
Сегодня здесь заколют на обед,
Ревут и стонут, и веселый праздник
Нарушен этим судорожным воем…

 ИЗ ВЕНГЕРСКОЙ ПОЭЗИИ

АНТАЛ ГИДАШ

ЗАЧЕМ?



Зачем же люди плачут по домам,
не выходя на улицу, не собираясь
на площадях, открытых всем ветрам?
Зачем они, от боли содрогаясь,
прижав к глазам измученным платок,
рыдают немощно? Из этих слез соленых
такой бы ринулся по городу поток
бушующий, от этих горьких стонов
такой бы смерч пронесся по жилью
и грозное перо такие б обвиненья
вписало в книгу, Венгрия, твою, -
что даже мертвые во всем твоем краю
восстали б, требуя отмщенья!

ЧЬИ КУЛАКИ…



Чьи кулаки, обезумев, на клавиши эти упали?
Вскрикнули в ужасе струны,
как нервы живые, скрутились,
стоном стонут они и душат друг друга за горло.

Свет мой, радость моя!
Лишь одна ты со мною осталась!
Но и в сиянье твоем я не знал столь печального
мрака
над океаном
моей возмущенной души!

БОЙНЯ



И, плача, я хватаю за рога
мои бодающиеся воспоминанья,
я волоку на бойню их, пока
не разорвалось сердце от страданья.

И за ударом падает удар,
и предо мною, вскакивая с ревом,
они хрипят в беспамятстве, и пар
их застилает облаком багровым.

И вот, на крючьях подняты вдали,
они висят, качаясь еле-еле,
и морды их волочатся в пыли,
и слезы на глазах застекленели.

И буря поднимается во мне,
и от рыданий вздрагивают веки,
и плачу я, истерзанный вдвойне, -
навеки окровавленный, навеки…

ГОВОРИТ МАТЬ



Путь наш окончен, и незачем плакать о нас.
Путь свой свершает земля, наступает последний мой
час.

В землю легли миллионы убитых людей,
как-нибудь лягу и я между ними с любовью моей.

Время, пространство и смерть испытав до конца,
сына найдет еще мать и сотрет ему слезы с лица.

За руки взявшись, замкнут они жизни звено,
вечность в дунайские воды их примет на самое дно.

Если же в мире наступят счастливые дни,
снова из мертвого ила поднимутся к миру они.

Звездным сияньем людей обольют из-под век,
и человеком воистину станет тогда человек.

ЧЕРНЫЕ РУКИ



Черные руки вздымают мосты.
Мертвые люди вздымают персты.
Мать моя, руку вздымаешь и ты.

Черною тенью скользят облака.
С визгом и воплем несется река.
Давит ее человечья тоска.

Нет ей покоя от мертвых гостей.
Русло от боли сжимается в ней.
Волны - и те человечней людей.

Вихри - и те человечней врага.
В ужасе гонят они облака.
Полная слез, негодует река.

ОТВЕЧАЕТ СЫН



О, посмотри на меня через горе и муку,
мать моя бедная! Как ты теперь далеко!
Больно тебе? Протяни мне холодную руку.

Мысли мои переломаны, словно игрушки.
Голоден я. Но едва я беру молоко, -
пламя встает, выбиваясь из глиняной кружки.

Горло, сжимаясь, глоток возвращает обратно.
Хлеб сиротливо лежит на холодном столе.
Мать моя бедная! Горе мое необъятно.

Ненависть, ненависть! Я опрокинут тобою.
Нет мне покоя в довольстве, в семье и в тепле,
в пище, в работе - ни в чем не найти мне покоя.

Нет мне покоя: убийцы идут по земле.

ОТВЕРНУТСЯ ТРАВЫ



Кадры из тысячи фильмов бегут,
голову кружат, дышать не дают.
Как ни болят мои очи, сегодня я вряд ли усну.
Тянутся руки - бессильные руки - к вину.

Даст ли оно мне забвенье? Навряд!
Лишь сновиденья огнем загорят.
Капая на руки, катятся слезы мои,
как ненавижу я жалкие слезы мои!

Глупый, зачем ты смежаешь глаза?
Спящего разве минует гроза?
Травы - и те от тебя отвернутся в бою,
если за мать не отмстишь ты сегодня свою.

ТОЛЬКО МЫ!



Там, где родился, - отчизна твоя дорогая,
где говорить научился - там родина… Как же
назвать
эту страну, где рожден я, где вырос, играя,
где как собаку убили мою
беззащитную мать?

Вырвать ли мне мой язык изо рта иль смиренно
в сердце своем упокоить могильные эти холмы?
О, расступись, мое небо! Исчезни, дунайская пена!
Звезды над нашей страною зажжем только мы.
Только мы!

КЛАССИКИ ГРУЗИНСКОЙ ПОЭЗИИ

ДАВИД ГУРАМИШВИЛИ

ЗУБОВКА

На мотив русской песни "Казак - душа правдивая"



Я из Зубовки однажды к дому возвращался
И с красоткой чернобровой в поле повстречался.
На лице ее прекрасном родинка чернела,
Красота ее внезапно сердцем овладела!

Я спросил ее: "О солнце, держишь путь куда ты?
Из какого ты селенья, из какой ты хаты?
Я узрел тебя, и сердце стало словно камень,
Окропи меня водою, жжет меня твой пламень!"

Осерчав, она сказала: "Грех тебе, злодею!
Как просить ты смеешь, чтобы стала я твоею!
С соловьем любиться розе, не с тобой, вороной!"
Слыша это, я заплакал, в сердце уязвленный.

И она сказала снова: "Прочь, отстань, прошу я!
Не хочу тебя, другому здесь принадлежу я.
Мой супруг тебя красивей, мужественней с виду".
Обезумел я, почуяв горькую обиду.

А она: "Ни слова больше! Отцепись, проклятый!" -
И ударила, ругая, палкой суковатой.
Покачнулся и упал я, потеряв сознанье,
И она передо мною встала, как сиянье,

Пожалела, наклонилась и взяла за руку:
"И за что ты, неразумный, принимаешь муку?"
Я сказал: "Из-за тебя я разума лишился,
Не обласканный тобою, с жизнью распростился!"

И красавица с улыбкой ласково сказала:
"Если нас с тобой увидят, худо бы не стало.
Встань, пойдем, пора вернуться каждому до дому,
Будешь здесь, так снова выйду я к тебе, дурному".

И ушла она, пропала, чудо черноброво,
Лишь оставила на память ласковое слово.
С той норы я, раб влюбленный, всё гляжу на поле,
Лишь пришла бы, ничего я не желаю боле.

- Я приду, - она сказала. Полный ожиданья,
Не могу в тоске по милой я сдержать рыданья.
В час кончины одинокой не она, так кто же
Дверь в загробное селенье мне откроет, боже?

Послужить моей любимой жажду я, унылый.
Переполненное сердце вечно жаждет милой.
У нее в руках, я знаю, чтобы жил и впредь я,
Есть и хлеб существованья и вода бессмертья.

Дай мне, боже, только ею жить в годины эти!
Разве есть еще другая, лучшая, на свете?
За меня она, я знаю, вытерпела муки,
Вижу лик ее обмерший, связанные руки.

Где теперь ты, дорогая? Отзовись скорее!
Ты была мне в целом мире всех людей роднее.
Я в аду тебя не вижу, ты в стране господней.
Так возьми ж меня с собою прочь из преисподней!

Я в аду тебя не вижу, ты в стране господней,
Так возьми ж меня с собою прочь из преисподней!
Так возьми ж меня с собою прочь из преисподней!

ГРИГОЛ ОРБЕЛИАНИ

МУХАМБАЗИ ("Не давай мне вина…")



Не давай мне вина - пьян я, пьян без вина,
опьянен я твоей красотой!
Если выпью вина, мне изменит язык,
посмеется судьба надо мной.
Он расскажет тебе, как я молча страдал
бесконечное множество дней,
Он расскажет тебе о печали моей,
о любви безнадежной моей,
О великом и жалком несчастье моем,
помутившем рассудок больной.
Не давай мне вина - пьян я, пьян без вина,
опьянен я твоей красотой!

Если голос рассудка над сердцем моим
потерял свою власть не вполне,
Даже эту почти безнадежную власть
уничтожить ты хочешь во мне.
Ты ведь знаешь, как мало мне нужно,
чтоб я обезумел, любовью объят,-
Только малую долю вниманья ко мне,
лишь один твой приветливый взгляд.
Всё ты знаешь, но чашу, но чашу вина
ты даешь мне, смеясь надо мной…
Не давай мне вина - пьян я, пьян без вина,
опьянен я твоей красотой!

Ах, на гибель мою, на погибель мою,
на своем ты стоишь, на своем!
Как безумец, я пью эту чашу мою,
я не знаю, что будет потом.
Ты мне розу даешь - что мне роза твоя,
если вижу я розу ланит?
О, склони ко мне чистую розу ланит,
пусть я буду тобою убит.
Ах, зачем мне вино, если сердце полно
лишь одною, одною тобой!
Не давай мне вина - пьян я, пьян без вина,
опьянен я твоей красотой!

Если, полный любви, я гляжу на тебя -
вся кругом замолкает земля.
Расцветает на дивных ланитах твоих
благовонный цветок миндаля.
О, позволь мне прижаться к его лепесткам -
изнемог я в напрасной борьбе.
Сам себя я на смертные муки предам,
но откроюсь, откроюсь тебе.
Слушай, всё я скажу. Гаснет сердце мое,
помутился мой разум больной…
Не давай мне вина - пьян я, пьян без вина,
опьянен я твоей красотой!

ВЕСНА



Когда откроется весной
Душа для радости земной,
Для счастья и забав;
Когда над розою своей
Опять влюбленный соловей
Воспрянет, зарыдав,-
Уж не пойдем мы, милый друг,
Туда, где всё цветет вокруг,
Откуда шлет веселый луг
Благоуханье трав.

Пускай блаженствуют сердца
На лоне вешних дней, -
Душе истерзанной певца
Не сладок соловей.
Увы, не для моих очей
Цветет волшебный луг,
Не для меня звенит ручей
И лес шумит вокруг!

К иным, нездешним берегам
Стремлюсь я, наг и сир,
Когда лишь бурям и громам
Смятенный внемлет мир.
О, как я жду, когда с высот
На мой последний путь
Смертельный пламень упадет
И поразит мне грудь!

 

Когда за дверью гробовой,
Свой подвиг заверша,
Сойдет в приют последний свой
Печальная душа;
Когда за дверью гробовой,
Согбенная от мук,
Она обнимется с тобой,
Мой незабвенный друг!

О, как тебя я не сберег?
Глаза твои закрыв,
Не понимаю, видит бог,
Как я остался жив;
Не понимаю, видит бог,
Как я безумье превозмог,
Как я живым остаться мог,
Себя переломив?

И я возненавидел свет,
Где людям счастья нет,
Где всё цветет - и всё умрет,
Увянет в цвете лет.
И равнодушно я молчу,
Когда цветет весна,
И горевать не захочу,
Когда уйдет она.

К ЯРАЛИ



Ярали, друг мой, когда ж мы с тобою
Сядем опять под чинарой густою,
Светлые чаши наполнив вином,
Старую песню затянем вдвоем:
- Яри-арали!
Чтобы шашлык серебристый из лани
Снова вертелся, шипя на огне,
Чтобы дразнил он мое обонянье,
Ноздри опять щекотал бы он мне;
Чтоб кахетинского полную чашу
Подняли мы высоко над землей,
Чтобы украсили трапезу нашу
Рыба, и зелень, и сыр молодой;
Чтобы блестел,
Поднимаясь над нами,
Залитый светом родной небосвод;
Чтобы летел
Над горячими лбами
Сладостный ветер Коджорских высот;
Чтоб, не смыкая до вечера глаз,
Снова я слушал знакомый рассказ,
Как иверийцы с отвагою львиною
В годы старинные бились за нас.

Ты рассказал бы мне, Ярали мой,
Как, поднимаясь на зов боевой,
Дети картвелов, венчанные славою,
В битву кровавую шли чередой.
Горе врагу, если в чаще дремучей
Он не укрылся от сотен мечей, -
Яростный сокол, срываясь из тучи,
Молнией врежется в стан голубей!
О, как завиден мне жребий желанный
Тех, кто за родину пал бездыханный!
Где они, дни, когда сердце картвела
Жаркой любовью к отчизне кипело
И, провожая героев, страна
Радостно славила их имена?

Всё бы я слушал, как в старые праздники
По бесконечным дорогам ристалища
Вихрем летели отважные всадники,
Чтоб обогнать в состязанье товарища.
Вросшие в седла, стройны, словно тополи,
Все они знали искусство великое -
На два отряда рассыпавшись по полю,
Вот они мчатся, ликуя и гикая.

Конское ржанье,
Жужжание стрел,
Копий сверканье -
Желаний предел.
Мчатся стрелой -
С седел долой!
Время пришло -
Снова в седло!
Бьются копыта,
Звенят стремена,
Шашка над шапкою
Занесена!

Лук поднимая рукою уверенной,
Эти - стреляют в орла одинокого,
Эти - прицелившись в кубок серебряный.
Сбить его с камня стремятся высокого.
И, наслаждаясь веселой забавою
В этот поистине радостный час,
Смотрит с улыбкой на них величавою
Тот, кто когда-то был счастьем для нас.

Славные годы, счастливые дни!
О, как давно миновали они!
Здесь, на далекой холодной чужбине,
Вижу я ныне могилы одни.
Где ж он, герой с благородной десницей,
Кто, нарушая наш горестный сон,
В пекло драконье готов устремиться,
Чтобы погиб кровожадный дракон?
Стоит ли дальше бороться с судьбою?
Спи, азарпеша, под купами роз!
Вместо вина - только квас предо мною.
Вместо полдневного зноя - мороз.
Север холодный угрюм и тревожен,
Где он, небес ослепительный жар?
Ты - в Петербурге, я - в Новгород брошен,
Холод на улице, дома - угар.
Только припомню утехи былого -
Сердце заплачет, печали полно…
Так, вдалеке от родимого крова,
Ищет в слезах утешенья оно…

ВЕЧЕР РАЗЛУКИ



Заря небес вечерним багрецом
Вершины гор Кавказских озарила.
Так девушка прощается с отцом,
Лобзая старца нежно и уныло.
Но молчалив гигантский тот собор.
Передо мной от края и до края
В короне льдов стоят вершины гор,
Плечами дэвов небо подпирая.
И, прижимаясь к кручам, облака
Грозят потопом, и с горы отвесной,
Блистая, низвергается река,
Стремительно висящая над бездной,
И воет Терек, надрывая грудь,
И скалы вторят Тереку в тревоге…

Печально я гляжу на этот путь,
На тень судьбы, скользящей по дороге…
Всё лучшее, что было мне дано,
Всё светлое, что управляло мною,
Чем было сердце бедное полно,-
Опять, опять похищено судьбою!
Прощай, мой друг! Прощай на много дней!
До моего последнего мгновенья
Всегда с тобой печаль души моей,
Моя любовь, мое благословенье!
Стучат колеса. Милой больше нет.
На повороте пыль еще клубится.
И, обезумев, ей летит вослед
Душа моя, как раненая птица.
Прощай, мой друг! Унынием объят,
Смотрю я вдаль с невыразимой мукой.
Твоих очей уж мой не встретит взгляд,
Навеки затуманенный разлукой.
Не утолит печаль моей души
Твоя любовь, и только скорбь немая
Источит сердце бедное в глуши,
Последние надежды отнимая.
И как, безумец, я поверить мог,
Что счастье наше будет беспредельно?
Прощай, мой друг! О, как я одинок!
И скорбь моя - о, сколь она бесцельна!

И вот уж ночь. Сижу, объят тоской.
О, кто теперь мои услышит пени?
Недвижен воздух. Только часовой,
Перекликаясь, ходит в отдаленьи.
И, подперев вершиною зенит,
Молчит гора, увенчанная снегом,
И о прошедшем счастье говорит
Звезда небес, сияя над Казбеком.
Потоки гор, свершив свой краткий путь,
Алмазной грудой бьют через пороги,
И воет Терек, надрывая грудь,
И скалы вторят Тереку в тревоге.

МУХАМБАЗИ ("Только я глаза закрою…")



"О сладкий голос мухамбази!"


Чамчи-Мелко



Только я глаза закрою -
предо мною ты встаешь!
Только я глаза открою -
над ресницами плывешь!

О царица, до могилы
я - невольник бедный твой,
Хоть убей меня, светило,
я - невольник бедный твой.
Ты идешь - я за тобою:
я - невольник бедный твой,
Ты глядишь - я за спиною:
я - невольник бедный твой!
Что смеяться надо мною?
Я - невольник бедный твой,
И шепчу я сам с собою:
"Чем тебе я нехорош?"
Только я глаза закрою -
предо мною ты встаешь!
Только я глаза открою -
над ресницами плывешь!

Словно тополь шелестящий,
стан твой нежный для меня,
Светит радугой блестящей
стан твой нежный для меня,
Блещут молнией небесной
эти очи для меня,
Дышат розою прелестной
эти губы для меня.
Если б мог тебя спросить я:
"Ты когда ко мне придешь?"
Только я глаза закрою -
предо мною ты встаешь!
Только я глаза открою -
над ресницами плывешь!

Семь дорог на нашем поле -
все они к тебе бегут!
Смутны думы поневоле -
все они к тебе бегут!
Растерял свои слова я -
все они к тебе бегут!
Позабыл свои дела я -
все они к тебе бегут!
Хоть бы раз меня спросила:
"Что с тобою? Как живешь?"
Только я глаза закрою -
предо мною ты встаешь!
Только я глаза открою -
над ресницами плывешь!

Хоть и плачу неустанно, -
ведь не спросят: кто такой?
Ах, беда нам, Лопиана, -
ведь не спросят: кто такой?
Может, еле уж дышу я, -
ведь не спросят: кто такой?
Может, еле уж брожу я, -
ведь не спросят: кто такой?
Ты одна, моя царица,
боль души моей поймешь!
Только я глаза закрою -
предо мною ты встаешь!
Только я глаза открою -
над ресницами плывешь!

Поезжай-ка в Ортачалы,
посмотри, каков я есть!
Как ударим мы в цимбалы,
посмотри, каков я есть!
Тамада в дыму табачном,
посмотри, каков я есть!
Молодец в бою кулачном,
посмотри, каков я есть!
Как посмотришь - так полюбишь,
как полюбишь - подойдешь.
Только я глаза закрою -
предо мною ты встаешь!
Только я глаза открою -
над ресницами плывешь!

ИЛЬЯ ЧАВЧАВАДЗЕ

ГОРАМ КВАРЕЛИ



Горы Кварели! Вдали от родного селенья
Может ли сердце о вас вспоминать без волненья?

Где бы я ни был, со мною вы, горы, повсюду, -
Сын ваш мятежный, ужели я вас позабуду!

Помню, ребенком, исполнен неясной заботы,
Весь замирая, смотрел я на ваши высоты.

Но не от страха тогда мое сердце дрожало -
Я и в младенчестве вас не боялся нимало.

Полный восторга, взирая на ваше величье,
Дивные тайны стремился душою постичь я -

Тайны вершин, пропадающих в дымке туманов,
Где раздается ликующий гул ураганов,

Где, задыхаясь, летит караван журавлиный,
Еле равняясь с далекою вашей вершиной!

О, как я жаждал невинною детской душою
В буре и мраке взлететь высоко над землею!

О, как мечтал я, почуяв орлиные крылья,
Тронуть крылами сверкающих льдов изобилье!

В час, когда ветры, нарушив ночное молчанье,
Львиное в пропасти вдруг исторгали рычанье,

О, как дрожал я! Но, внемля раскатам обвала,
Звуки родные душа моя в них узнавала.

Детскому сердцу довольство собой незнакомо.
Ныне же, горы, я горд, что воспитан я дома,

Ныне горжусь я, что, сын этой дикой природы,
Вырос я в бурях и рано узнал про невзгоды.

Горы, свидетели детских моих огорчений,
Как я взывал к вам в порыве сердечных мучений,

Как я от вас утешения ждал и привета!
Но, как всегда, не давали вы, горы, ответа.

Этого чудного, полного тайны молчанья
Вплоть до последнего я не забуду дыханья…

Горы Кварели, сопутники юности нежной.
Долг перед жизнью влечет меня в путь неизбежный,



Судьбы грядущего требуют нашей разлуки, -
Можно ли требовать более тягостной муки!

Конь мой торопится, сердце томится в печали,
С каждым вы шагом уходите в синие дали…

Вот вы исчезли… И только вершины седые
Еле видны… И расстался я с вами впервые..

Тщетно глаза я от солнца рукой прикрываю,
Тщетно я взоры в пустое пространство вперяю -

Всюду раскинулись синего неба просторы,
Уж не венчают их больше прекрасные горы!

О, так прощайте же, дивные горы Кварели!
Сердце мое, полюбившее вас с колыбели,

Вечной любовью к великой отчизне пылая,
Вам улыбнется, рыдая, из дальнего края!

ЭЛЕГИЯ



В туманном блеске лунного сиянья,
В глубоком сне лежит мой край родной.
Кавказских гор седые изваянья
Стоят вдали, одеты синей мглой.

Какая тишь! Ни шелеста, ни зова…
Безмолвно спит моя отчизна-мать.
Лишь слабый стон средь сумрака ночного
Прорвется вдруг, и стихнет всё опять.

Стою один… И тень от горных кряжей
Лежит внизу, печальна и темна.
О, господи! Всё сон да сон… Когда же,
Когда же мы воспрянем ото сна?

БАЗАЛЕТСКОЕ ОЗЕРО



Слыхал я, по селам блуждая,
Что в озере близ Базалет
На дне колыбель золотая
Стоит с незапамятных лет.

Ее обнимают купавы,
Ее омывает вода,
И вечнозеленые травы
Не вянут над ней никогда.

Кристально прозрачные воды
Теплы здесь и в холод и в зной,
Как будто законы природы
Не властны над этой водой.

Но в глубь этой чистой криницы,
В подводные эти сады
Никто из картвелов спуститься
Не мог, опасаясь беды.

Одни лишь наяды, играя.
Вокруг колыбели плывут
И, сладкие сны навевая,
Волшебные песни поют.

Преданье гласит, что Тамара,
Царица грузинских земель,
На дне Базалетского яра
Поставила ту колыбель.

И слезы народной печали,
Из множества падая глаз.
Сверкающим озером стали
И скрыли святыню от нас.

Кого положила царица
В прекрасную ту колыбель.
Над кем эта влага струится -
Увы, неизвестно досель.

Но, может быть, там подрастает
Дитя для невиданных дел,
О ком дни и ночи мечтает,
Тая его имя, картвел.

Коль эти мечты не напрасны -
Да будет прославлен герои,
Кто первый в пучине прекрасной
Коснется святыни рукой!

Коль это случится на деле -
Да будет прославлена мать,
Пришедшая к той колыбели
Дитя молоком напитать!

АКАКИЙ ЦЕРЕТЕЛИ

ВОЛНУЙСЯ, МОРЕ!



Волнуйся, море, и гуди,
Не прекословь дыханью шквала!
Как горы, волны взгромозди,
Чтоб влага на берег хлестала!

В твоей бездонной глубине
Таятся тысячи жемчужин.
Пока ты дремлешь в полусне,
Твой клад невидим и ненужен.

И лишь когда ударит шквал,
Всю глубь свою открыв вселенной,
Кидаешь ты на грани скал
Прекрасный жемчуг драгоценный.

Поэт, и ты не избегай
Сердечных бурь в минуту гнева!
Греми, буди заснувший край,
Сверкая молнией напева!

РАССВЕТ



Мтацминда грустными очами
Следит за утренней звездой.
В могиле, залитой лучами,
Почиет доблестный герой.

Под молчаливою горою
Рокочет бурная Кура
И колыбельную герою
Поет, рыдая, до утра.

Прижав к груди могилу сына,
Мтацминда молит за того,
Кто был защитником грузина,
Кто умер в битве за него.

И, полон дивного волненья,
Поэт, взирая в вышине,
Слагает песни-размышленья
Своей красавице стране:

"Страна, где небо бирюзово,
Где изумрудом блещет дол.
Мой край родной! К тебе я снова,
Больной и трепетный, пришел!

Не мог я вынести разлуки,
Покинув милые края.
Душа моя рвалась от муки,
И вот к тебе вернулся я.

Родное солнце с небосвода
Мне улыбнулось в тот же миг,
И засияла вся природа
Лучами чистых звезд твоих.

И снова в сердце ликованье,
И я печали превозмог,
Лишь ты, мой край, в часы свиданья
Воспрянуть духом мне помог.

Страна, где небо бирюзово,
Где изумрудом блещет луг,
Я за тебя погибнуть снова
Готов в годину тяжких мук.

Не отрекайся же от сына,
Укрой одеждою твоей,
Не откажи мольбе грузина,
Когда умру на склоне дней:

Похорони меня, немого,
В родной земле, средь мирных сел,
В стране, где небо бирюзово,
Где изумрудом блещет дол!"

ЮНОСТИ



Сравню ли я красу твоей весны
С моей нагой, ограбленной зимою?
Сравню ль ущерб вечерней тишины
С румяным утром, ясною зарею?

Ты молода, устремлена вперед -
Я ухожу, измученный годами.
Ты лишь впряглась в ярмо земных забот -
Я ж расплатился начисто с долгами.

Мы далеки, как небо и земля,
Отделены границей друг от друга.
Ты - как цветок, украсивший поля,
Я - старый мох, увядший от недуга.

Но в мире есть невидимая связь
Меж ясным небом и землей унылой.
И новь и старь, в одно соединясь,
Полны ее пленительною силой.

Единая и сложная, она
Есть творческая сила созиданья,
Которая в любые времена
Объединяет все существованья.

Она сотрет границу до конца,
Коль между нами есть она, граница,
И если жизнь не может слить сердца,
Моя душа с твоей сумеет слиться.

ВАЖА ПШАВЕЛА

ГОРЫ СПЯТ



В ущелиях сгрудилась мгла.
Как братья, заполнив просторы,
К телам прижимают тела
Вечерние темные горы.
Луны опечаленный лик
Глядит из нахмуренной тучи,
И плещет в ущелье родник
И плачет о чем-то певуче.
Вот всхлипнул он, тяжко дыша,
Откликнулся эхом несмелым
И смолк… И как будто душа
Рассталась с измученным телом.

Росой освежая листы,
Дохнула прохлада тумана
И вниз потекла с высоты,
Скитаясь в горах неустанно.
И в этих извилинах мглы
Укрылись орлы и орлицы,
И с ними на ложе скалы
Замолкли и прочие птицы.
Сидят они, клюв опустив,
Безжизненны, серы, понуры…
С высокой горы под обрыв
Бесшумно спускаются туры.
Здесь черною шалью ночей
Закутано горное горло,
И отблеск последних лучей
Туманное небо простерло.

Погасли пастушьи огни,
Ни конь не мелькнет, ни прохожий,
Лишь дикие звери одни
У каменных воют подножий.
На башнях дозорных застав
Нигде не видать караула,
Не виден по вмятинам трав
Разбойничий след из аула.
Один только звездный хорал
Доносит напев колыбельный:
"Привет вам, скопления скал!
Да сгинет ваш недруг смертельный!
Когда бы погибли и вы
В годины суровые эти,
До нас не дошло бы молвы
О том, что творится на свете!"

Вот слева глядит в небосвод
Гергети, могучий владыка.
Вот Борбала справа встает,
И плачет она, горемыка.
Вот души усопших земли
Сквозь горные движутся щели.
И звезды померкли вдали,
И горы вокруг потемнели.
Найду ль я дорогу? Навряд!
В горах по ночам страшновато.
Они же без просыпу спят,
И в мире им нет супостата.

ГОРА И ДОЛИНА



Почему глядишь высокомерно
На долину, гордая гора?
Потому что ты крута, наверно,
А она полога и пестра?
Подымая льдистые вершины
И сверкая снежной сединой,
Ты гордишься чащами калины,
Горными цветами и травой.
Но взгляни в долину, на дорожки,
На сады, что зреют впереди, -
Это ль не жемчужные застежки
На расшитой золотом груди?
Иль тебе и розы не по нраву,
Иль тебе плоды не по нутру,
Или кахетинского на славу
Ты не хочешь выпить на пиру?
Не тебе ль сестра она родная -
Та долина, полная плодов?
Кровь героев рдеет, орошая
Эту зелень пастбищ и садов!
К ней стремятся, полные форели,
Реки, упадая с высоты.
На ее фундаменте доселе,
Укрепясь, владычествуешь ты.
Нет, гора, не следует гордиться
Перед той, с кем связана всегда, -
Стоит ей сквозь землю провалиться,
С ней и ты исчезнешь без следа!

СТОН БЕСКОНЕЧНЫЙ

1



Вершину с вершиной сливая,
К скале прилепилась скала.
Природа от края до края
Ущельями их иссекла.
В горах, где нога человека
Еще не ступала досель,
Насильники дэвы от века
Слывут господами земель.
Ни волка тут нет, ни куницы,
Здесь тур не живет, круторог.
Чуждается даже лисицы
Диковинных этих берлог.

В угрюмом убежище дэва,
Пугающем издали нас,
Одна только Горная дева
В вечерний является час.
Дитя красоты и соблазна,
В ущелье, где плещет родник.
Она, молода и прекрасна,
Вздымает пленительный лик.
Ее расплетенные косы
Девический кутают стан,
И в косах - блестящие росы,
И волосы словно туман.
Блуждая в горах до рассвета.
Поет она песнь в тишине
И дарит улыбку привета
Поднявшейся в небо луне.
Когда же луна золотая
Опустится в сумрак ночной,
И звезды, бледнея и тая,
Погаснут одна за другой,
И ангел в небесное било
Ударит навстречу заре,
И души людей из могилы,
Как тени, пойдут по горе, -
Тогда лишь умолкнет певица
И вновь удалится туда,
Где между каменьев струится
Ручья ледяная вода.
В пещере укроется дальней
Под грохот подземных ворот,
И станет темней и печальней,
Чем был до сих пор, небосвод.

2

 

Над скопищем гор громоздится
Скала из огромных камней,
И ястреб, отважная птица,
Не смеет приблизиться к ней.
Из этой скалы вознесенной
Томительный слышится стон,
Землею и мхом приглушенный,
И страшен и тягостен он:
"О боже, творец мирозданья,
Услыши молитву мою!
Немыслимо эти страданья
Терпеть мне в родимом краю!
Доколе, о боже, доколе
Нам муки от дэвов терпеть?
Коль жить невозможно на воле,
Позволь бедняку умереть!
Взглянуть бы хоть глазом единым
На светлое царство земли,
Где реки сбегают к долинам,
Где горы синеют вдали!
Где плавают в небе, сверкая,
Днем солнце, а мочью луна,
Где, злом и добром промышляя,
Людские живут племена!
Поднять бы мне меч мой и снова
Рубить и рубить наповал
Обидчиков мирного крова,
Разбойников каменных скал!
Быть может, весь люд перерезав,
Они уже кости грызут,
А я, сокрушающий бесов,
Томлюсь, замурованный тут!"

БЕРИКАУЛИ



Точит меч Берикаули,
Думу думая свою.
Водит каменным точилом
По стальному лезвию.
Уж давно свой меч старинный
Не снимал он со стены -
Заржавел клинок булатный,
Села копоть на ножны.

Собирается толпою
Перед старцем молодежь:
"Что с тобою, дед, случилось?
На кого ты в бой идешь?
Без тебя осиротели
И топор твой и коса!"
Хмурит бровь Берикаули,
Слыша эти голоса.

"Неразумные вы дети!
Иль не знаете о том,
Сколько я махал доныне
И косой и топором!
Стар уж я. В лесу и в поле
Протекла вся жизнь моя,
Но за пазухой не дремлет
Подколодная змея.

Кто подаст мне корку хлеба?
Где мой нищенский обед?
До сих пор молчал я, дети,
А теперь терпенья нет.
Не косой - мечом булатным
Помахать пришел черед,
Может быть, хоть он сегодня
От врага меня спасет".

И взметнул Берикаули
Брови, полные седин.
"Полно, дед! Ведь молодые
Выйдут в битву как один".
"Нет, - вздохнул Берикаули. -
До тех пор, пока седой
Не падет на поле битвы,
В бой не выйдет молодой!"

ОРЕЛ



Я видел: окруженный вороньем.
Упал орел, не в силах отбиваться.
Еще хотел бедняга приподняться,
Да уж не мог, и лишь одним крылом
Уперся в землю, и потоком крови
Весь обагрился, к смерти наготове.
Проклятье вам, стервятники могил!
В несчастный день меня вы сбили, гады!
А то бы я сегодня без пощады
Все ваши перья по ветру пустил!

ПЕСНЯ



Ты на том берегу, я на этом,
Между нами бушует река.
Друг на друга мы с каждым рассветом
Не насмотримся издалека.
Как теперь я тебя поцелую?
Только вижу смеющийся рот.
Перейти сквозь пучину такую
Человеку немыслимо вброд.

Не пловцы мы с тобой, горемыки,
Нет ни лодки у нас, ни руля.
Не ответит нам небо на крики,
Не поможет нам в горе земля.
Целый день ожидая друг друга,
Мы смеемся сквозь слезы с тобой.
Я кричу, но не слышно ни звука -
Всюду грохот и яростный вой.

Умирает мой голос тревожный,
Утопающий в бурной реке…
Как теперь я в тоске безнадежной
Проживу от тебя вдалеке?
И не лучше ли смерть, чем томленье,
Чем бессильные эти слова?
Нет, пока ты видна в отдаленье,
До тех пор и надежда жива!

ПОЭТЫ СОВЕТСКОЙ ГРУЗИИ

Г. АБАШИДЗЕ

ОБЛАКО НОСТЕ





Ты вдалеке от Носте угасал,
Затерянный в Алеппо и Стамбуле.


"Дидмоуравиани"



Где очи его напитались землей,
Истлели широкие плечи?
Холодный, как горы, как горы, немой,
Хозяин твой, Носте, далече!

Ты видишь: он скалы обходит вокруг,
Ущелья, долины и пашни.
Ты чуешь: укрылся изгнанника дух
В развалинах каменной башни.

Несчастные дети в могилу легли,
Иранским отрядам - раздолье,
И пыль кизилбашей клубится вдали,
И долго колеблется в этой пыли
Клинок его, воткнутый в поле.

Не раз от него улепетывал шах,
Но даже в высоких палатах
Он, Носте, мечтал о твоих облаках,
Герой ополчений крылатых.

Он в Грузию, верно, теперь не ездок,
Но с ней нелегко разлучиться.
Вдали от отчизны он весь изнемог,
Тоска навалилась, волчица.

Погибшие дети в могилу легли,
И нет ему радости боле,
И пыль кизилбашей клубится вдали,
И долго колеблется в этой пыли
Клинок его, воткнутый в поле.

НА КЛАДБИЩЕ САМЦХЕ



Он был подобен в жизни великану,
Я не видал ни рук таких, ни плеч!
В рост человека был привязан к стану
Его огромный выщербленный меч.

Он жил средь виноградников и пашен
С своей женой, красивой без прикрас.
Он был могуч, и был ему не страшен
Ни Тамерлан, ни грозный Шах-Аббас.

Но натиск персов крепче становился,
И наконец с рассеченным челом
В своей могиле еле уместился
Отважный муж, поверженный врагом.

Скрестил он руки в глубине могильной,
Оставив здесь на произвол судьбы,
Как корабли, огромные давильни,
Кинжал и меч, большие, как дубы.

"Лишь ветер подует в дубраве…"



Лишь ветер подует в дубраве
И снегом потянет с вершин,
В бокале блеснет саперави,
В столовой зажжется камин.

И явится столик нежданно,
И гости покажутся вдруг.
Кувшинчики, словно фазаны,
Пред ними усядутся в круг.

Сначала их робкие взоры
Бегут к потолку, но потом
Мечты их несутся в просторы,
Весельем дыша и вином.

Несутся в окно, в палисадник,
Над полем летят в тишине,
Где дремлет в снегу виноградник,
И ласточек видят во сне.

УШБА



Я небо увидел, когда предо мною
Открылась чеканка серебряных гор
И древняя Ушба, блестя сединою,
Как крепость Каджети, закрыла простор.

Прозрачный ее опоясывал холод,
И цельной казалась она, высока,
Хоть надвое был ее купол расколот
И парой вершин уходил в облака.

Как две превращенные в камень орлицы,
Как два кипариса, закованы в лед,
Задумав от мира навек удалиться,
Они неподвижно смотрели с высот.

Зачем мне казалась страшилищем эта
Гора ледяная? Зачем лишь сейчас
Отбросил я прочь заблужденье поэта
И скинул завесу неведенья с глаз?

Я небо увидел, когда предо мною
Открылась чеканка серебряных гор
И древняя Ушба, блестя сединою,
Как крепость Каджети, закрыла простор.

ЛЕС НА ЭНГУРИ



Высокие сосны взметнулись до самой лазури
И солнца коснулись, едва пробудился восток.
Огромное дерево сброшено в волны Энгури,
Плывет по теченью, как выгнувший спину бычок.

Как это случилось, что дерево это упало,
Споткнувшись о камни? Смотри, на какой крутизне
Цепляясь корнями о страшные глыбы обвала,
Его сотоварищи гордо стоят в вышине.

К полудню их тень полосою ложится недлинной,
И дремлют они… Но едва начинается дождь,
Крушит их Энгури и с воем уносит в долины
Их девственно чистую и первозданную мощь.

К. КАЛАДЗЕ

ПО МИРНЫМ ДОРОГАМ ГРУЗИИ



Тот, кто горные любит высоты,
Кто влюблен в небосвод голубой,
Кто, встречая ручьи, без заботы
Раскрывает объятья весной,

У кого под ногами с отрога,
Поднимаясь, клубится туман
И сквозь горные цепи дорога
Переброшена, точно аркан,-

Тот под песню мою зашагает,
Не боясь неприступных вершин.
Песня людям сердца окрыляет,
Вдохновляя на подвиг грузин.

Всё равно - голубые ли горы,
Изумруды ли вешних полей, -
Лишь бы только сияли просторы
Вечно юной отчизны моей.

Ты на каждом холме в восхищенье
Остановишь внимательный взгляд -
Весь народ там в труде и движенье,
Только древние крепости спят.

Утомясь от полдневного солнца,
Любишь ты наклониться к ручью,
Чтоб ладошкою с самого донца
Зачерпнуть ледяную струю.

Погоняя гнедую лошадку
Иль в машине своей за рулем,
Все названия сёл по порядку
Вспоминаешь ты ночью и днем.

Ты несешься дорогой крутою,
Выше, выше! И вдруг, как живой,
Мудрый Ленин с простертой рукою
На вершине встает пред тобой.

Впереди в созидательном шуме
Блещет Кеда, бегут огоньки,
И, крутясь под напевы хоруми,
Мчатся волны аджарской реки.

И на мост с высоты пьедестала
Вождь глядит, как внимательный друг,
И напеву речного хорала
Внемлют горы, вставая вокруг.

Как мечта, воплощенная нами,
Этот мост всенародной весны
Здесь повис меж прошедшими днями
И великим грядущим страны.

Где тот варвар, срывающий лозы
С терпеливо возделанных скал,
Кто над нами, как призрак угрозы,
С обнаженною саблей стоял?

Нет его! Полумесяц двурогий
Закатился, встречая рассвет,
И сияет над нашей дорогой
Благодатное солнце побед.

ГОНЧАРЫ



Кувшины у ручья разбиваются.


Народная поговорка



Сквозь зеленые ущелья
Каждой осенью с горы
К нам везут свои изделья
Удалые гончары.

Кукурузной шелухою
Пересыпан их товар.
Пес плетется за арбою
Вместе с ними на базар.

Словно дэвы-исполины,
Усмиренные в борьбе,
Колоссальные кувшины
Развалились на арбе.

 

У самих хозяев лица
Цвета глины золотой,
Но румяней всех возница,
Кахабери молодой.

Вот знакомое селенье,
Где, звеня, бежит ручей.
Где красотка в отдаленье
Их встречает у дверей.

Дали ей кувшинчик звонкий.
Поглядишь - сойдешь с ума:
Полногрудый, стройный, тонкий.
Как красавица сама.

Взгляд красотки сердце ранит,
И недаром: стоит ей
Подбочениться - и станет
Всех кувшинчиков стройней.

Замер дух у Кахабери.
Как шальной, глядит вослед,
Где мелькнул, скрываясь в двери,
Легких ножек силуэт.

Чует платья шелест милый,
Скрип ступенек слышит он,
И бегут пред ним перила,
Как в тумане, на балкон.

Домик маленький прекрасен -
Самый новый на селе.
Всюду стружки от балясин
И опилки на земле.

Бьет мотыга у пригорка -
Знать, ушел хозяин в сад,
Боевую гимнастерку
Нацепив на палисад.

И бормочет Кахабери:
"Всякий выиграет бой,
Коль его такая пери
Ждет с победою домой!"

Так стоит он и бормочет,
И грустит у ручейка,
А друзья над ним хохочут,
Ухватившись за бока.

Смотрит парень, озадачен:
Перед ним, открывши рот,
Чан, от смеха раскорячен,
Повалился на живот.

Что же с парнем приключилось?
Век не чуял он беды,
Глянь, а сердце и разбилось,
Как кувшинчик у воды!

СКАЗАНИЕ О ЗОДЧЕМ
(Из цикла "Хертвисские рассветы")



Жестокий враг на Картли наступал,
И села жег, и бед творил немало.
Не только люди - вся громада скал
В тот страшный год слезами истекала.
С высоких круч для башен боевых
Она сама обрушивала плиты,
И тысячи деревьев вековых
Легли в ущелье, бурями разбиты.

И вся земля обуглилась кругом,
И был нарушен в ней порядок отчий…
И в этот год с своим учеником
Забрел в Хертвиси странствующий зодчий,
Благословил он камень под горой
И первой башни выложил преддверье,
И рядом с ним над башнею второй
Трудился вдохновенный подмастерье.

Две статных башни в воздухе росли,
Веревки лестниц яростно скрипели,
И мастера, работая вдали,
Друг другу песни радостные пели.
Уж три зимы, почти не зная сна,
Свой славный подвиг совершали двое,
И наконец повеяла весна,
И наступило утро роковое.

Сошел на землю зодчий, весь седой,
Он первым кончил славное строенье.
Глядит: вверху помощник молодой
Всё громоздит каменья на каменья.
Народ поет строителям хвалу,
И стол накрыт, и налиты кувшины.
Но молча смотрит старец на скалу
И не отводит взоров от вершины.

Увы, ничто его не веселит,
Он ясно видит, что теперь по праву
Неутомимый юноша затмит
Его годами скопленную славу.
И омрачилось сердце старика,
И, ревностью великой обуянный,
Он погубить решил ученика
И оборвал веревки, окаянный!

Стрелой вонзилась башня в высоту,
И юноша, зажав топор железный,
Как сокол, пораженный на лету,
Остался над зияющею бездной.
Но был он храбр и смастерил себе
Подобье крыл, и с песнею веселья,
Послав проклятье старцу и судьбе,
С высокой башни ринулся в ущелье.

Со всех сторон народ к нему спешит,
Приветствуя потомка исполинов.
Зачем же он под башнею лежит,
Большие крылья навзничь опрокинув?
Ах, не случилось с ним бы ничего,
Но за спиной топорик был некстати,
И лезвие железное его
Вошло в хребет до самой рукояти.

М. КВЛИВИДЗЕ

УШБА



Ты задремала, забыв над кроватью
Свет погасить. И раскрытая книга
Брошена возле кровати, и ветер
Трогает шторы на окнах открытых…

Ночь за окном широка и спокойна.
Тихо на улице, только промчится
Изредка с легким шуршаньем машина
Или пройдет запоздалый прохожий,

К дому спеша…
Ты спишь, дорогая,
Спит твоя улица, спит твой Тбилиси.
Голову он положил на колени
Горных хребтов и, как будто охотник.
Сном беспокойным забылся во мраке.

А с высоты на тебя и на город,
На голубые окрестные горы,
На тополя, на поля, на лощины,
На разветвленья железной дороги,
На виноградники, рощи, селенья
Смотрит огромное небо. И небо
Так же задумчиво и необъятно,
Как о тебе необъятна забота
В сердце моем… И всё оно видит,
Но, увидав, обо всем забывает,
И потому, видно, старость и время
Не угрожают счастливому небу…

Ты задремала, ты спишь… А далеко -
В далях, не видных из комнатки этой,
В сердце Сванетии, в куполе неба,
Между громад неприступных Кавказа
Дремлет высокая гордая Ушба,
И раздирающим душу молчаньем
Веет от этого сна… Непорочный
Снег там повсюду сияет, и звезды
Перед лицом векового безмолвья
В тайном испуге смежают ресницы.
Горных ущелий голодные пасти
Доверху там запечатаны снегом.
Кажется, если б не снег, то ущелья
Взвыли, объятые страхом молчанья.

Тихо вокруг, не услышишь ни звука…
Но… посмотри, при сиянии звездном,
Словно цепочка рассыпанных зерен,
Снег прочертили следы пешехода…
Их ни обвалы не стерли, ни бури,
Не поглотили их вихри и вьюги…
Под необъятным куполом ночи
Явственно видны следов отпечатки -
Словно старинная надпись на камне,
И ни конца у нее, ни начала…

Спишь ты, любимая; рядом с тобою
Спит твой ребенок. Твои сновиденья
Так же светлы, как любовь к этой крошке.
Знаю, душа твоя так же безгрешна,
Так же чиста, как и снежная Ушба.

Но посмотри, и в душе твоей чистой.
Словно цепочка рассыпанных зерен,
Чьих-то следов обозначились тени,
Их ни обвалы не стерли, ни вьюги,
Не поглотили их горести жизни…

Дремлет души твоей белое царство -
Только следы на снегу и заметны,
Словно старинная надпись на камне,
И ни конца у нее, ни начала…
В комнате, рядом, спит муж твой. Однако
Он не похож на того, кто дерзает
По неприступным скитаться вершинам.

"Подняться на такую высоту…"



Подняться на такую высоту
Один лишь ветер может, опираясь
На плечи елей и гигантских сосен.

Я высоко стою над облаками.
Я много выше, чем помыслить может
Тот, кто идет долиною. Вокруг
Синеют горы с темными лесами.
Когда я слышу окрик паровоза,
Мне кажется, что горы с важным видом
Зовут меня идти всё дальше, дальше,
Покуда жив, - всё выше и вперед…

Сиянье солнца. Ветер. Чистый воздух,
Как горный ключ, прохладен. Надо мною
Высокие торжественные сосны.
Они стоят, спокойствия полны,
И я под ними, их доброжелатель,
Лежу на хвое и смотрю на небо,
Синеющее в вырезах ветвей,
И слышу, как, невидимая глазу,
Поет самозабвенная пичужка,-
Как будто ей и впрямь необходимо
Очаровать, бесхитростной, меня!

Должно быть, в эту самую минуту
Она, как я, свои сомкнула веки,
Чтоб, кроме песни, в мире всё забыть!
Пой, милая! Сплети узлами звуки
И песенку веревочкой завей!
Залейся так, чтоб вместе с этой песней
Душа рвалась из маленького тельца!

Ведь я и сам такой же, как и ты,
Брожу, ликуя, по родному краю!
И если с песней вылетит душа,
Мне, право, больше ничего не надо -
Пусть я умру на этой высоте,
Здесь, у подножья мудрых этих сосен.

Г. ЛЕОНИДЗЕ

МАЙСКАЯ



Люблю брести по краю нивы,
В прохладе тутовых аллей,
Когда над Грузией счастливой
Ликуют горлицы полей.

Люблю среди долины вешней
Поток сверкающей воды,
Когда за первою черешней
Приходят женщины в сады.

И мил мне цветик винограда
И молодой древесный лист,
И силы нет уйти из сада,
Где самый воздух свеж и чист.

Всё чудится: склонясь к долинам,
Небес живая благодать
Крылом прозрачно-голубиным
Меня пытается обнять.

Т. ТАБИДЗЕ

ЗАЗДРАВНЫЙ ТОСТ



Нико Пиросмани



Привыкли мы славить во все времена
Нико Пиросмани за дружеским пиром,
Искать его сердце в бокале вина,
Затем, что одним мы помазаны миром.

Он трапезы нашей почтил благодать:
Бурдюк и баран не сходили с полотен.
И поводов к пиру недолго искать, -
Любой для приятельской встречи пригоден.

Следы нашей жизни, о чем ни пиши,
Изгладятся лет через десять, не боле,
А там на помин нашей бедной души
Придется сходить поклониться Николе.

Заплачет в подсвечниках пара свечей,
В трактире накроется столик с обедом…
Прошел он при жизни сквозь пламя огней,
За ним и другие потащатся следом.

Жил в Грузии мастер. Он счастья не знал!
Таким уж сумел он на свет уродиться.
Поднимем же, братья, во здравье бокал, -
Да будет прославлена эта десница!

ПРАЗДНИК АЛЛАВЕРДЫ



Нате Вачнадзе



Огромные арбы покрыты ковром.
Здесь буйвол пугается собственной тени.
Кончают бурдюк с кахетинским вином
Герои Важа из нагорных селений.

Нацелившись боком, влюбленный Кавказ
Прокрался тайком к аллавердской святыне,
Но церковь сияет и смотрит на нас,
Как голубь, привязанный к этой долине.

И вот над Кахетией вспыхнул рассвет.
Недолго он странствовал в море туманном.
"Не гасни, о день мой, сияньем одет,
А если погас, не свети никогда нам!"



На том берегу, приведенная в дол,
Хмельная отара лежит без движенья,
Как будто накрыли для Миндии стол
Кудесники-дэвы на поле сраженья.

Кончая свой танец, кистин-акробат
Застыл у костра в молчаливом экстазе,
И люди толпятся, и песни шумят
Под звуки шарманки и стон мухамбази.

А что ж не споют нам о белом гусе,
О белом кабане не вспомнят доселе?
И новым Леваном любуются все,
И песни его умножают веселье.

Здесь жертвенный бык прикольцован к столбу,
Он вырвал бы дзелкву с ее корневищем,
А ныне он жалок: клянет он судьбу.
Испуганный пиром и старым кладбищем.

Седая весталка и нищий юрод
В такое пускаются здесь причитанье.
Что спрыгнул бы сам вседержитель с высот,
Имей он в высотах свое пребыванье.

Народу здесь надобно столько вина.
Сколь может воды в Алазани вместиться,
А сколько он мяса тут съест и пшена -
Никто на земле сосчитать не решится!

Да будут обильны, Кахстия мать.
Сосцы твои, полные млечного сока!
И тучи выходят на небо опять,
И ночь, словно буйвол, встает одиноко.

Костры с шашлыками горят над рекой,
Слезятся от дыма веселые лица.
Олень угощает оленя травой,
Вином кахетинец поит кахетинца.

Здесь сам Пиросмани, и кистью его
Набросаны арбы и гости на пире.
Важа восхваляет его мастерство,
И турьи рога погоняют шаири.

И "Шашви какаби", и Саят-Нова,
И песни Бесики - для сердца отрада,
И жажда веселья в народе жива,
Когда наступает пора винограда.

С. ЧИКОВАНИ

САДОВНИК



В дремотных трущобах колеблется ключ,
Зима, затуманясь, уходит отсюда,
Но почки еще не прозрели покуда
И теплые ливни не хлынули с круч.

Весною садовник прилежен к труду.
Сын Картли, он полон любови к отчизне.
Он хочет, чтоб первое яблоко жизни.
Как зарево, вспыхнуло в нашем саду.

Как карта, в морщинах сухая ладонь,
На ней отпечатались корни растенья.
Как трут, она дышит. Он полон терпенья,
Чтоб высечь соцветий волшебный огонь.

Ножом расщепляя побег молодой,
Он надвое делит древесные ткани
И, выбранный плод прививая заране,
Две жизни стремится зажечь из одной.

И саженцы любят его всё нежней.
Они - как ребята из детского сада.
Он их переносит туда, куда надо,
Он их бережет, словно малых детей.

Он мира живого творит уголок,
Ему вручена созиданья частица.
Готова природа ему подчиниться,
Чтоб он насладиться плодом ее мог.

И встанут над садом, как сладостный дым,
Соцветия персиков, спутников лета,
И крик петушиный из горла рассвета
Прорвется и грянет, ликуя над ним.

Он дерево лепит, как лепят кувшин,
Он влагой его наполняет весенней.
Мой славный соперник, он всё вдохновенней,
Он в деле своем достигает вершин.

А в небе уже догорает закат,
И движутся тени под ветками сада,
И бродит садовник в сиянье заката -
Полезных деревьев творец и собрат.

ВАРДЗИЙСКИЙ ЗОДЧИЙ



Позабытым в веках фолиантом
Эти двери висят над горой.
Всё здесь дышит умом и талантом,
И долина блистает Курой.

Вечерело. На древние своды
Я смотрел, не смыкая очей.
По уступам, как вешние воды,
Прокатилась громада камней.

Сотни глаз отворив молчаливо,
Надо мною зияла скала.
Чудо чудное, дивное диво,
Всю округу она стерегла.

Я подумал: "Сколь надо усилий,
Чтоб построить подобную дверь!
Как здесь имя твое возносили,
Славный мастер, забытый теперь!"

И тогда я представил, как в келье
Ты цедил из кувшина вино,
Как бродил с подмастерьем в ущелье,
Объясняя, сколь чудно оно.

Как измерил ты скалы и горы,
Вдохновенной мечтою томим,
Как скалистые эти просторы
Изукрасил твореньем своим.

Лоно скал укрепив колоннадой,
Ты чертоги воздвиг в глубине
И четыреста глаз над громадой
Прорубил в каменистой стене.

Может быть, и поныне мечтая,
Посещаешь ты каменный зал.
Сила духа твоя молодая
Здесь столкнулась с твердынею скал.

Я смотрю: как строка Руставели,
Блещет светлый Вардзийский родник.
Чую сердцем, как в каменном теле
Ты подобьем чертога возник.

Как вместилось столь дивное чудо
В древний круг ограниченных дней?
У кого появилась, откуда
Мысль, проникшая в тело камней?

И томит мое сердце утрата -
Позабытое имя твое.
Лишь Кура тебя знала когда-то,
Но безмолвно теченье ее.

Не к лицу тебе, мастер, забвенье!
Сквозь ушедшие в вечность года
Не тебя ли мое поколенье
Призывает в столетье труда?

Именованный в книге поэта,
Руставели бессмертен теперь.
Но твердыня беспамятна эта,
И безмолвна Вардзийская дверь.

Неужели тебя загубили,
Благодетеля нашей земли,
Колыбель топором изрубили,
Руку, полную сил, отсекли?

Уничтожили дух Возрожденья,
Тот, которым ты скалы сдвигал,
И, достигнув вершины творенья,
Обвенчался с величием скал?

То искусство, с каким напоследок
Ты устроил Вардзийский родник?
Встань из гроба, неведомый предок,
Разорви покрывало на миг!

Не к лицу тебе, мастер, забвенье!
Сквозь ушедшие в вечность года
Не тебя ли мое поколенье
Призывает в столетье труда?

Ты наш мастер, ты наша отрада.
Мы гордимся твоим мастерством,
И недаром твоя колоннада
Нам твердит о величье твоем.

Мертвый камень трудами своими
Оживил ты в великой борьбе,
И коль ты потерял свое имя -
Будет Вардзия имя тебе!

СБОР ВИНОГРАДА



Виноград собирали на склонах холмов,
На закате огромные гроздья пылали.
Для отчизны друзья не жалели трудов.
То шумит водопад или сусло в подвале?

Я пою, красотою ущелья пленен.
Я его не могу позабыть в отдаленье.
У колхозника полон пшеницы балкон,
На балконном орнаменте - стадо оленье.

Пух ли это летит, облака ли бегут?
Или слуха дыхание листьев коснулось?
Никогда не состарюсь я. Радостный труд
Я увидел, и молодость в сердце вернулась.

Я в ущелье проник, я вошел в благодать
Урожая, где осень листву обагрила.
Здесь, в краю винограда, со мною опять
Неразлучны и юность, и счастье, и сила.

Председатель мне издали крикнул: "Привет!"
Я вокруг оглянулся и понял впервые,
Что не раз еще молодость прожитых лет
Встречу в этом ущелье в часы трудовые.

Если выпьешь вина да насытишь сполна
Свое сердце красотами этих окраин,
Ты поймешь, почему здесь в мои времена
Рад желанному гостю колхозник-хозяин.

Светлый путь к коммунизму нам виден уже.
Ты вступил на него, виноградарь Атени!
Я смотрю и с ликующей песней в душе
Не могу оторваться от этих видений.

СТАРИК ИЗ АТЕНИ



В кувшин подземный для вина
Забрался дед с большой скребницей.
На небо смотрит он со дна,
Бормочет, булькает водицей.

Потратил он немало сил
На виноградниках Атени,
Но, как колхозный старожил,
Хлопочет вновь, не зная лени.

Внизу прохладно и темно.
О чем поет он там, как дома?
И я взглянул к нему на дно
Сквозь горловину водоема.

Задравши голову, старик
Внизу, как облако, клубился.
Он тер кувшин и каждый миг
Из тьмы на солнышко дивился.

Он распростился с ясным днем
И, как положено от века,
Вину готовил чистый дом,
Подобный дому человека.

Он бормотал, жужжал пчелой,
Он тряс короткую бородку
И, уж в земле одной ногой,
Как молодой, впивался в щетку.

И я подумал: "Вот так дед!
Упорен он, как корень дуба!
Ему без дела жизни нет,
И потому работать любо.

Немолод он, но не сдает
Живое сердце и поныне.
Настанет срок, и запоет
Янтарный сок в его кувшине!"

ДОЖДЬ ИДЕТ



Помолчим. Этот дождь, он подслушает нас,
Он, пожалуй, другим кое-что перескажет
Вон как за ворот льет он и хлещет сейчас!
Шелковица ветвями у берега машет.

Дождь летит по кварталам, не зная дорог,
Зонтик бьется по ветру, как мокрая птица.
То шумит ли на фабрике шелка станок,
Или просто под ливнем шуршит шелковица?

В струйках влаги разносятся крики цыплят,
Дождь в Крцаниси пошел поливать огороды.
Он отхлещет в Самгори и, как говорят,
Через час на Руставские хлынет заводы.

Капли с тутовых веток текут да текут.
Как ни бейся, его остановишь едва ли!
Может, сам он со мною расстанется тут?
Мы его за приятеля в детстве считали.

Я ловлю мою молодость в каплях дождя,
От него, чудотворца, мне хочется чуда.
Дай мне руку твою, дорогое дитя!
Правда, мы не поссорились нынче покуда?

Видишь, горных хребтов затянулись верхи,
Дождь сегодня к иссохшей спустился долине.
Мы пасем этот дождь, мы его пастухи,
Мы примерные спутники ливням отныне.

Побежим-ка за ним! Над Самгорской землей
Он по-новому хлещет, не так, как бывало.
Он лишь возле Куры расстается со мной,
Но мечта уже крылья свои распластала.

То горох ли шумит, иль звенит серебро?
В дождевую кольчугу Мтацминда одета.
Ничего, что на улицах нынче мокро,-
Дождь крестьянину друг, он приятель поэта.



Листья с тутовых веток поют да поют,
Колосится под ливнем Самгорское поле.
Помолчим же и несколько светлых минут
Отдадим этой музыке капель, не боле.

РАКОВИНА



Словно Шекспир, начинаю я свой монолог,
Слово о ракушке, найденной около моря:
"Скромница ракушка, ты, что лежала у ног,
К морю зовешь ты, его песнопению вторя.

Ты, но не череп, должна находиться в руках,
Нету в тебе ни отравы его, ни печали.
Песни да волны тебя породили в веках,
Песни да волны точили тебя и качали.

Домиком звуков со временем сделалась ты,
Келейкой грез в перламутровом трепетном звоне.
Шум кораблей и шуршанье хлебов и мечты
Слышу в тебе я, и снова тянусь я к Риони.

Как воспринять мне у моря томительный звук,
Тот, что сумела поймать ты в жемчужные крылья?
Как мне запеть, чтоб с тобой, моя ракушка, вдруг
Рокот его повторить без тоски и усилья?

Я, как Шекспир, полюбил твой младенческий шум.
Скрытый под черепом твердых твоих очертаний.
Пусть не тревожит его привередливый ум,
Игры ветров не равняет он с воспоминаньем.

Время придет, и могила, подобье гнезда.
Скроет меня. Но и в этой уютной могиле
Будет звучать мне, как пастырям в поле звезда,
Голос морей, и замолкнуть я буду не в силе.

Песни народа и синего моря прибой
Ты собрала в песнопении шума морского.
Хлеб мой насущный, позволь мне сродниться с тобой,
Песней младенчества дай мне насытиться снова!"

НЕЗНАКОМКА ИЗ ЗУБОВКИ





Я из Зубовки однажды
К дому возвращался
И с красоткой чернобровой
В поле повстречался.


Д. Гурамишвили



Незнакомка из Зубовки, в буре огней
О тебе я пою постоянно.
Где бы ты ни ступила - там роза, и в ней
Пламенеет Давидова рана.

Незнакомка степей, полевая Нестан,
Ты - как родинка в книге поэта.
Не вчера ли еще обнимал я твой стан,
Хоть ищу тебя долгие лета?

Неужели тебя не увижу опять,
Как когда-то увидел впервые?
К нам былая любовь возвращается вспять
И бросает цветы полевые.

Ворвалась ты мне в сердце, сгубила меня.
Неужели ты нынче в неволе?
Оседлал я опять боевого коня
И лечу в украинское поле.

Окрестил я тебя Катериной моей,
Полюбил я твой взор соколиный.
Ты - лоза виноградная, роза полей
На странице из книги старинной.

Если б мог я страданья твои сократить!
Запах кос твоих нивы чудесней.
Если помнишь еще обо мне - может быть,
И моей ты утешишься песней.

Я тебе уготовал супружеский дом.
Стих, как колокол, стонет и бьется.
Размышления взвешены в сердце твоем,
Очи черные - глубже колодца.

Ты - грузинской поэзии свет и любовь.
Навсегда ты свободна отныне.
Твой платок развернулся по ветру, и вновь
Я зову тебя - на Украине!

НА ОЗЕРЕ РИЦА



Что это? Утро над берегом Рицы
Или твои шевельнулись ресницы?

Может быть, собраны чашею скал,
Это лишь слезы твои предо мною?
Светится озеро влагой ночною.
Выйди ко мне на лесной перевал!

Буком и ясенем заняты скаты.
Здесь неуместен столетиям счет.
И не состаришься здесь никогда ты,
Если приляжешь у берега вод.

Срезал тростник я, и вновь у постели
Буду я петь для тебя на свирели.

Озеро так же поет, как и я.
Где ты, моя быстрокрылая птица?
Око природы и мысль бытия -
Ждет тебя в скалах прозрачная Рица.

В сердце она уместилась моем
И твоему уподобилась взгляду.
В ней мы сегодня опять узнаем
Нашей отчизны красу и отраду.

Небо лазурно, вода - изумруд.
Слава Абхазии, милому краю!
Около Рицы тебя ожидаю,
Все ее тайны откроются тут.

Пухом ланит твоих, бархатом кожи
Влага подернута, словно с небес
Ринулось в грудь мою, полную дрожи,
Лучшее чудо из наших чудес.

Тени сгустились на озере Рица,
Щеки твои побледнели, но я
Лишь о тебе продолжаю томиться,
Нежная горная птица моя!

Здесь, возле буков и ясеней ночи,
Вечная молодость смотрит в волну.
Дай же и мне заглянуть в твои очи -
В Рицу мою и ее глубину!

ИЗ ВОСТОЧНОЙ ПОЭЗИИ

ЛЮТФИ

ГАЗЕЛИ

"Сердце мое, виночерпий, трепещет от боли давно…"



Сердце мое, виночерпий, трепещет от боли давно.
Чашу вина поднеси мне, чтоб горе забыло оно!

Если в вине заблестят отраженья сияющих рук.
Станет серебряной влагой пурпурное это вино.

Лжет на меня мухтасиб, и моих он не ценит услуг, -
Низкой душе оставаться навеки в грязи суждено.

Пусть эта чаша уста целовала, царица, твои,
Горечь и ревность я выпью сегодня, чтоб высохло дно.

Поймано локоном, смотрит на родинку сердце Лютфи, -
Крепок силок, и не вырваться птичке, нашедшей зерно!

"Скажи моей деве, что скоро я жить перестану, скажи…"



Скажи моей деве, что скоро я жить перестану, скажи!
О том, что, как нищий, я слаб, моему ты султану скажи!

Горит мое сердце, из глаз моих бедных струится
поток, -
О скорби моей ты свече моей кельи туманной скажи!

Уж кровь лепестками покрыла мне сердце,
и я изнемог, -
Ты царственной розе про эту опасную рану скажи!

Как звезды на небе, бесчисленны слезы на лике моем, -
Луне моей ясной про слезы мои без обмана скажи!

Трепещет Лютфи и томится в разлуке он ночью
и днем,-
О горе его моему ты прекрасному хану скажи!

АГАХИ

ГАЗЕЛЬ



Встань вечерней порой и лицо приоткрой, чтоб звезда
пронеслась над твоей головой, как ночной мотылек,
Новорожденный месяц под бровью крутой засверкал,
отправляясь в полет круговой, как ночной мотылек.

Бедным телом моим и душой овладев, брось ты камень,
играя, на луг и стрелу золотую из рук, -
Затрепещет всё тело, пробито стрелой, а душа потеряет
над камнем покой, как ночной мотылек.

Посторонний свидетель - к чему он, мой друг? Но уж,
если придешь ты ко мне и его приведешь для услуг, -
Пусть душа моя - бедная жертва твоя - вкруг него
обовьется с безумной тоской, как ночной мотылек.

Но, прищурив глаза, ты глядишь на меня, сколько явной
насмешки во взгляде твоем и неведомых мук!
Всё, что есть у меня, и всё то, чего нет, вкруг насмешек
твоих замирает с мольбой, как ночной мотылек.

Девятнадцати лет ты, царица моя. Расцветает твой сад.
В драгоценный наряд ты себя облеки, -
Вкруг твоих девятнадцати лет полетит
девятнадцатитысячный шепот людской,
как ночной мотылек.

Знать, до самого сердца прекрасной луны долетели
стенанья и вздохи твои, о певец Агахи!
Пусть же в сладком восторге трепещет душа, от стенаний
и слез замирая весной, как ночной мотылек!

ФАЗЛИ

ГАЗЕЛЬ



Если локонов ряд на прелестном лице ты откроешь,
царица, в саду -
Будет завистью ранен прекрасный тюльпан, и сунбуль
удивится в саду.

Если шелковый ворот одежды своей расстегнешь ты
небрежной рукой -
Будет сердце тюльпана кроваво от ран, даже роза
затмится в саду.

Если люди в великом безумье своем забывают о встрече
с тобой,
Брось их в пламень разлуки, сожги их сердца и воздай
им сторицей в саду.

О мой кравчий! Всё в пурпуре это вино - в нем черты
отразились твои.
Дай мне чашу багровую, словно тюльпан, - пир цветов
да продлится в саду.

Неужели, о сердце, руины твои посетило страданье
любви?
Сохрани его, сердце, в глазнице своей, распевая,
как птица в саду!

Твой возлюбленный, дева, средь прочих мужей
именуется Шахимардон?
Принеси ему в дар поцелуи твои: по тебе он томится
в саду.

Ты к султану Омару стремишься, Фазли? Если будешь
ты им приглашен,
Как сурьма Сулеймана да будет земля, где султан
веселится в саду!

МАСУДИ СА'ДИ САЛЬПАН

ОТРЫВОК ИЗ "ТЮРЕМНОЙ КАСЫДЫ"



Знать, неважны дела обитателей мира сего,
Коль в темнице поэт и в болячках всё тело его.

Десять стражей стоят у порога темницы моей,
Десять стражей твердят, наблюдая за мной из дверей:

"Стерегите его, не спускайте с мошенника глаз!
Он хитрец, он колдун, он сквозь щелку умчится от нас!

Ой, смотрите за ним, не усмотрите - вырвется вон.
Из полдневных лучей может лестницу выстроить он".

Все боятся меня, но охоты задуматься нет -
Кто ж он, этот злодей, этот столь многоликий поэт?

Как он может сквозь щелку умчаться у всех
на глазах?
Чем похож он на птицу, что в дальних парит небесах?

И такой испитой, и такой изнуренный тоской!
И в таких кандалах! И в глубокой темнице такой!

Те, которым веками удел повелительный дан,
Всё ж боятся меня, - а пред ними дрожит Джангуван!

Даже если бы мог я бороться и если бы смог
Через стены прорваться и крепкий пробить потолок,-

Если б стал я как лев, и как слон бы вдруг
сделался я,
Чтоб сразиться с врагом, где, скажите, дружина моя?

Без меча, без друзей, как уйду я от горя и мук?
Разве грудь моя - щит? Разве стан мой - изогнутый
лук?

АХМАТ ДАНИШ

КАСЫДА



Слыхал я когда-то, что шахи, владыки земель,
Лишь тех правоверных к себе приближали досель,
Кто к знанью стремится и в ком добродетель жива,
Кто в жизни на ветер свои не бросает слова.
Причину от следствий легко отличает мудрец,
Науку о вере несет он с собой во дворец;
Дыханьем Мессии там славится врач, поборов
На благо природы влияние зимних ветров;
Искусный астролог, вникающий в тайны планет,
Укажет там время падений и славных побед;
Певец сладкогласный умножит веселье и вмиг
Очистит от скуки природы затравленный лик;
Прилежный писец, поднимая волшебный калам,
На лик Отарида кладет свою родинку там;
Поэт-сочинитель, искусством своим умудрен,
Прославит владыку на пользу грядущих времен;
Рукой Бехзадэ и блистательной кистью Мани
Послужит ему живописец на многие дни.
И все эти люди суть гордость и слава страны.
Ценить их труды всемогущие шахи должны,
Властители царств, не жалея сокровищ своих,
Деньгами и пищей должны удовольствовать их.
Не тысячу танег, но сотню червонцев сполна
Пусть каждому в месяц отныне отпустит казна,
А кто изучил все науки земные, тому
По нескольку ставок пусть платит она одному.
Смиренный Даниш, самый жалкий из шаховых слуг,
Который всю жизнь посвятил изученью наук,
Который познал человеческих знаний предел,
Достиг совершенства и знаньем, сколь мог, овладел.
Зачем же богат он лишь горем одним и бедой?
Зачем же он беден лишь радостью жизни одной?
Черны его дни и котел его пуст - отчего?
Зачем без гроша он и дом из земли у него?
Пошли же, владыка, сто тысяч от царских щедрот
Тому, в ком сто тысяч различных достоинств живет!
Я в рощах искусства как лев, неизвестный досель!
На пастбищах знанья я - полная силы газель!
Я - тот, чья душа, бесконечная, как небосвод.
Вращаясь над миром, вовек не покинет высот!
Какое искусство ко мне не предстало лицом?
Какая наука меня не признала творцом?
И в том, что таков я, бесценна заслуга твоя:
В саду твоих милостей вырос, смиреннейший, я.

КАТРАН ТЕБРИЗИ

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ В ТЕБРИЗЕ

1



Пустые надежды не может лелеять поэт -
На этой земле ничего постоянного нет.
С тех пор, как из мрака возникло миров бытие,
Бессмертна земля, но меняется облик ее.
Меняешься ты, но бессмертны и ночи и дни,
И годы и месяцы - также бессмертны они.
Что толку гадать? Прорицанье - пустая мечта.
Судьбы не изменишь, и всуе твоя суета.

2



Что толку болтать: "Как случилось, что этот -
живой?"
Что толку пытать: "Почему убивался другой?"
Ты - раб на земле, и к лицу тебе речи раба.
Кто скажет тебе, что готовит для смертных судьба?
Бог бодрствует вечно, но люди окованы сном.
Вращается небо, но тварь цепенеет кругом.
Ты замыслов полон, но рок не жалеет людей.
Насмешка надежд ты в великой гордыне своей.
Ты в час ликованья не помнишь о мраке гробов,
В минуту свиданья забыть о разлуке готов!

3



Богат и прекрасен был город старинный Тебриз!
Пиры там кипели и сладкие песни лились,
Весельем и счастьем там был преисполнен народ,
Не ведал он горя, и тяжких не знал он забот.
Эмир, полководец, невольник, купец, гуртоправ
Трудились там мирно, свой труд по желанью избрав.
Тот богу служил, тот прислуживал пользе мирской,
Тот гнался за именем, этот - за толстой мошной,
И каждый был весел, и, занятый множеством дел,
Великого счастья достигнуть при жизни хотел
Быстрее, чем слово уста отомкнет мудреца,
Быстрее, чем песня людские откроет сердца.

4



Да, лучшего города в мире не создал господь!
Но могут ли люди веленья судеб побороть?
И вздыбился дол, и скала разметалась в куски,
Стал костью песок, и рассыпались камни в пески,
И вздрогнули реки, и треснула с громом земля,
Ломая деревья и горы вокруг шевеля!
И эти дворцы, что вставали до самых небес,
И этот ветвями луну задевающий лес, -
Где ныне они? Не осталось от них ничего!
В развалинах город, и ты не узнаешь его.
И если кто спасся - тот ныне от горя поник,
И если кто выжил - тот высох от слез, как тростник,
И не было сил, чтоб сказать человеку: "Не плачь!"
И не было слов, чтоб утешить его: "Не стенай!"

ИЗ УКРАИНСКОЙ ПОЭЗИИ

ЛЕСЯ УКРАИНКА

ПЕСНИ ПРО ВОЛЮ

"Люди идут и знамена вздымают…"



Люди идут и знамена вздымают,
Словно огни. Словно дым, наплывают
Толпы густые. Колышется строй,
Песня про волю звенит над толпой.

"Смело, друзья!" Что ж так песня рыдает?
"Смело, друзья!" Как на смерть провожает!
Страшно, какой безнадежный напев!
Кто с ним на битву пойдет, осмелев?

Нет, не про волю та песнь! Про неволю
Плачет с какой-то неслыханной болью
Голос печальный… Значение слов
Плач погребальный скрывает, суров.

"Смело, друзья!" Провожая на плаху,
Брату ль поют, чтоб не ведал он страху?
Плачут бессильно, рыдая над ним,
Будто его зарывают живым.

В страшное время мы жить начинали,
Шли мы на бой в предрассветные дали,
Нам эта песня твердила, звеня:
"Нет, не дождаться вам светлого дня!"

Что вам до этого? Вы молодые,
Ныне к лицу вам и песни иные.
С вашею волей живется вольней,
Рано вам петь панихиды по ней!

Пусть расцветает она, величава!
Что вам далась эта песня-отрава?
С этою песней мириться нельзя,
Новую песню слагайте, друзья.

Так, чтоб она засияла лучами,
Так, чтобы ясное красное знамя,
Следом за нею взлетев в небеса,
Реяло гордо, творя чудеса.

""Нагаечка, нагаечка!" - поет иной подчас…"



"Нагаечка, нагаечка!" - поет иной подчас,
И с присвистом, и с топотом в лихой несется пляс.
А что же вас так радует, любезные друзья?
По чьей спине гуляла так "нагаечка твоя"?

Над нами ведь прошлась она, родимая земля,
Недаром мы запомнили "восьмое февраля".
Коль будем мы раздумывать о том веселом дне,
Нагайка прогуляется еще раз по спине.

Над собственным позорищем мы шутим иногда.
Неужто мы, друзья мои, без всякого стыда?
Знать, песня не родилася, чтоб волю воспевать,
Коль кое-кто, как бешеный, пустился танцевать.

Неужто, как невольники, мы, упершись в бока,
Под плетками плантатора ударим трепака?
Иль мы хотим, отдав себя на божью благодать,
Такою "карманьолою" тиранов испугать?

"За горой зарницы блещут…"



За горой зарницы блещут,
А у нас темно и бедно.
Воды черные в затоне
Плещут неприметно.

В небе молния сверкает,
А у нас во мраке тонет,
В черный гроб вода глухая
Светлую хоронит.

Но сверкающему свету
Покорится мрак глубокий
В час, когда всё небо вспыхнет
Бурей светлоокой.

В час, когда пронижет волны
Серебристыми мечами,
В час, когда на дно заглянет
Быстрыми очами.

И в ответ на это пламя
Свет в затоне разольется,
Если блеск высоких молний
В глубину прорвется.

МИКОЛА БАЖАН

СУМЕРКИ В ГАЙД-ПАРКЕ


Еще очертания птиц дрожат на озерной воде
И медленно чайка летит холодным туманным простором,
На бледные полосы туч крыло положив в высоте,
Сквозь вялую зелень ветвей мелькая дымком
среброперым.

Смеркается. Из-за дерев, на гладком разгоне дорог,
Которые длинной петлей безжизненный парк огибают,
Приземистых черных машин несется тяжелый поток,
Они на асфальте шипят и, злобно шипя, исчезают.

Бензиновый едкий угар ползет по шоссе полосой,
Ползет по дорожкам аллей, видавших немалые беды.
Всё глубже ложится туман, и пахнет прокисшей ботвой
От старых заброшенных гряд в сыром "огороде победы".

И весь этот запах гнилья, вся душная зыбкая мгла
Колеблется, вьется, течет, сплетая туманные нити,
И мрак опускается в парк, и тишь над листами
всплыла,
И зданья поникли вокруг в тяжелом безмолвном
укрытьи.

Шуршание чьих-то шагов из мглы донесется на миг
И стихнет, поглочено мглой. И вновь наплывает
молчанье.
От холода мелко дрожа, идет, приподняв воротник,
Какой-то чиновник. Скрипит утоптанный гравий
в тумане.

Идут друг за другом. Один себя повторяет в другом,
Такой же бесплодной тоской, как новый прохожий,
болея.
Такое же сердце в груди под тем же скрипит
сюртуком.
Такой же придавленный рот, такая же дряблая шея.

Как цифра на счетчике, вдруг является черная тень,
Чтоб сразу исчезнуть, за ней другие бегут единицы.
Чураясь друг друга всю жизнь, кончая безрадостный
день,
Идут боязливо они, безликие дети столицы.

То клерки идут по домам, как будто справляя обряд,
Когда закрывают бюро и гасятся лампы в конторах.
Размеренным маршем нужды бредет по Гайд-парку
парад
Несчастных созданий людских без всякой надежды
во взорах.

Без слов, без друзей, без мечты, идут, чтоб уныло
молчать,
Писаки разбойничьих фирм, контор беспощадных
служаки,
И мертвенно светят во мгле их лица, как будто печать
Имперских безрадостных дел, холодной имперской
клоаки.

 НАД МОРЕМ



Земля, осыпавшись над шумною водою,
Ползет и крошится туда, где целый день
Играет волнами под самою скалою
Бескрайний блеск огней, морская светотень.
Она приходит в стих тревожным, буйным шумом
Забытых образов, предчувствий и примет,
И вот уж нет конца твоим тревожным думам,
И в одиночестве тебе покоя нет.
Тут море лишь и ты, тут только ритм и тени,
Живой гекзаметр волн, молчанье берегов.
А всё вокруг кричит, всё ищет воплощений,
Всё жаждет образов, всё просит форм и слов.
Ты ждешь внимательно, когда, бушуя снова,
Внезапный шквал стиха на душу налетит
И принесет с собой чудесный запах слова,
И непокорства пыл, и соль былых обид.
Ты не удержишь стих, когда он рвется с гневом,
Как не излечат боль пылающей души
Ни острословие, ни клятвы юным девам,
Ни вздохи страстные гаремного паши.
Пускай когда-нибудь из шепота "Ekskuz’ы"[49]
Поймут твои друзья, что, посланы судьбой,
Одни эриннии, а не подруги-музы
В час одиночества владели здесь тобой,
Владели здесь тобой над морем вод свинцовым,
Над шумом черных бездн, в тот одинокий час,
Когда ты был таким, каким ты был, - суровым
Предтечей вещих дел, прославленных не раз.

БУРЯ

Нависли низко туч глухие своды,
И, задевая крыльями о них,
Несутся чайки. Ропот непогоды
Таится в тихих шорохах морских -
Зловещий призрак предостереженья…
Пора молчанья, сумрака, томленья.

Ветрило то спадает вяло с рей,
То зло и резко тянет судно к цели.
Угрюмы, хриплы выкрики людей.
Как выдохи астматика в постели.
Будь зорок, кормчий! Ветер кружит тут
И поднимает волны Тарханкут.

Черна как смоль, и, словно кровь, багряна,
Ложится на востоке полоса
На плиты волн. Шальная трамонтана,
Прорезав даль, нагрянет в полчаса
И над залитым пеною баркасом
Пойдет плясать своим безумным плясом.

И всё свое откроет существо
Перед тобою наше Черноморье,
И ты его увидишь торжество,
Когда оно, бушуя на просторе,
Разверзнет недра, яростно трубя.
Чтоб испытать над бездною тебя.

Закутан в плащ, ты высишься над нею,
Прижавшись к мачте, с волн не сводишь глаз.
Ветрило рвет и выгибает рею,
Свист, словно бич, сечет и бьет баркас.     

..........................
 переводы Н. Заболоцкий

 


 

   

 
  Читать.