Апухтин: тексты стихов

НА ГЛАВНУЮ ПОЭТЫ на А
 
Анненский

Анненский
Анненский
Анненский
Агнивцев
Агнивцев
Агнивцев
Апухтин
Апухтин
Апухтин
Апухтин
Аксаков К
Аксаков К
Аксаков И
Александров
Александровский
       

Читайте тексты стихотворений Апухтина: сборник текстов Апухтина в стихах: поэт, творчество, произведения Апухтина
         
10 декабря

День знаменательный, и как бы я его
    Мог  описать, когда бы был поэтом!
    По  приказанью старца моего
    Поехал я рубить дрова с рассветом
    В сосновый бор. Я помню, в первый  раз
Я  проезжал его, томим тяжелой думой;
        Октябрьский  серый вечер гас,
И  лес казался мне могилою угрюмой:
    Так был  тогда он мрачен и уныл!
Теперь  блеснул он мне красою небывалой.
        В восторге, как ребенок малый,
        Я вежды  широко  раскрыл.
Покрыта  парчевым блестящим  одеяньем,
Стояла  предо мной гигантская сосна;
Кругом  глубокая такая тишина,
Что нарушать ее боялся я дыханьем.
Деревья стройные, как небеса светлы,
Вели, казалось, в глубь серебряного сада,
И хлопья снежные, пушисты,  тяжелы,
Повисли на ветвях, как гроздья винограда.
И долго я стоял без мыслей и без слов...
Когда же топора впервые звук раздался,
Весь лес заговорил, затопал, засмеялся
Как  бы от тысячи невидимых шагов.
     А щеки мне щипал  мороз сердитый,
И  я рубил, рубил, один в глуши лесной...
     К полудню  возвратился я домой
        Усталый,  инеем покрытый.
        О, никогда, мои друзья,
     Так не был весел и доволен я
        На  ваших сходках монотонных
         И на цинических пирах,
На  ваших раутах игриво-похоронных,
         На ваших скучных  пикниках!


10 марта

    Как медленно проходит день за днем,
         Как в одиночестве моем
Мне ночи кажутся и долги, и унылы!
Всю душу рассказать хотелось бы порой,
    Но иноки безмолвны, как могилы...
Как будто чувствуют они, что я чужой,
    И от меня невольно сторонятся...
         Игумен, ризничий боятся,
    Что я уйду из их монастыря,
    И часто мне читают поученья,
О нуждах братии охотно говоря;
    Но речи их звучат без убежденья.
    А духовник мой, старец Михаил,
На днях в своем гробу навеки опочил.
Готовясь отойти к неведомому миру,
Он долго говорил о вере, о кресте,
    И пел чуть слышным  голосом стихиру:
         "Не осуди меня, Христе!"
    Потом, заметя наше  огорченье,
    Он нам сказал: "Не страшен смертный  час!
Чего вы плачете? То глупость плачет в вас,
    Не смерть увижу я, но воскресенье!"
Когда ж в последний раз он стал благословлять,
Какой-то радостью чудесной, неземною
Светился взор его. Да, с верою такою
         Легко и жить, и умирать!


11 января

        Сегодня сценою печальной
        Весь монастырь взволнован был.
Есть послушник  у нас, по имени Кирилл.
        Пришел  он из Сибири дальней
    Еще  весной и все привлек сердца
Своею  кротостью и верой без предела.
Он  сын единственный богатого купца,
Но  верой пламенной душа его горела
От  первых детских лет. Таил он мысль свою,
    И  вот однажды бросил дом, семью,
Оставивши  письмо, что на служенье Богу
        Уходит  он. Отец и мать
Чуть не сошли с ума; потом его искать
    Отправились в безвестную дорогу.
Семь месяцев, влача томительные дни,
По  всем монастырям скиталися они.
        Вчера с надеждою  последней
Приехали сюда, не зная ничего,
    И  нынче вдруг за раннею обедней
    Увидели  Кирюшу  своего...

    Вся братия стояла у собора,
    Кирилл  молчал, не поднимая взора.
Отец -  осанистый, седой как лунь старик -
Степенно начал речь, но стольких впечатлений
Не вынесла  душа: он головой поник
        И  стал пред сыном на колени.
        Он  заклинал его Христом
        Вернуться снова в отчий дом,
    Он  говорил, как жизнь ему постыла...
"На что богатства мне? Кому их передать?
Кирюша,  воротись! Возьмет меня могила -
Опять придешь  сюда: тебе недолго ждать!"
Игумен  отвечал красноречиво, ясно,
    Что это благодать, а не напасть,
    Что горевать отцу напрасно,
    Что сын его избрал благую часть,
    Что он грехи отцовские замолит,
    Что тяжело  идти от света в тьму,
Что, впрочем, он его остаться не неволит:
"Пускай решает  сам по сердцу своему!"
    А  мать молчала. Робкими глазами
    Смотрела то на сына, то на храм,
И  зарыдала вдруг, припав к его ногам,
И  таял белый снег под жгучими слезами.
Кирилл  бледнел, бледнел; в душе его опять,
Казалось, перелом какой-то совершался,
Не  выдержал и  он: обняв отца и мать,
        Заплакал  горько... но остался.
Так  наша жизнь идет: везде борьба, разлад...
Кого ж  Ты  осудил, о правосудный Боже?
И  правы старики, и сын не виноват,
И  долгу своему игумен верен тоже...
Как  разрешить вопрос? Что радость для одних,
        Другим  - причина  для страданья...
     Решать я не могу задач таких...
        Но  только матери рыданья
     Сильней всего звучат в ушах моих!


13 февраля

Труды говения я твердо перенес,
     Господь послал мне много теплых слез
     И покаянья искреннее слово...
     Но нынче -  в день причастия святого,-
         Когда к часам я шел в собор,
     Передо мною женщина  входила...
Я  задрожал, как лист, вся кровь во мне застыла,
О, Боже  мой! она!.. Упорный, долгий взор
        Ее заставил оглянуться.
Нет, обманулся я. Как мог я обмануться?
И  сходства не было: ее походка, рост -
И  только... Но с тех пор я исповедь и пост -
     Все позабыл, молиться я не смею,
Покинула  меня святая благодать,
        Я  снова полон только ею,
О  ней лишь я могу и думать и писать!
     Два месяца безоблачного счастья!
     Пусть невозвратно канули они,
Но   как не вспомянуть  в печальный  день ненастья
     Про теплые, про солнечные дни?
     Потом пошли язвительные  споры,
     Пошел обидный,  мелочный разлад,
         Обманов горьких длинный  ряд,
         Ничем  не вызванные ссоры...
         В угоду ей я стал рабом,
Я  поборол в себе и ревность, и желанья;
Безропотно  сносил, когда с моим врагом
         Она спешила  на свиданье.
     Но этим я не мог ее смягчить...
         С каким рассчитанным  стараньем
Умела мне она всю душу  истомить
         То жестким  словом, то молчаньем!
И часто я хотел ей в сердце заглянуть;
         В недоуменьи молчаливом
Смотрел я на нее, надеясь что-нибудь
         Прочесть в лице ее красивом.
Но  я не узнавал в безжалостных чертах
Черты, что были мне так дороги и милы;
    Они в меня вселяли только страх...
Два года я терпел и мучился в цепях,
    Но  наконец терпеть не стало силы...
    Я убежал...
              Мне  монастырь святой
        Казался пристанью  надежной,
Расстаться надо мне и с этою мечтой!
Напрасно  переплыл я океан безбрежный,
Напрасно  мой челнок от грозных спасся волн,-
На  камни острые наткнулся он нежданно,
И хлынула  вода, и тонет бедный челн
        В виду земли обетованной.


15 ноября

О, наконец! Из вражеского стана
Я убежал, израненный боец...
Из мира  лжи, измены и обмана
Полуживой  я спасся наконец!
В моей душе ни злобы нет, ни мщенья,
На подвиги и жертвы я готов...

Обитель мира, смерти и забвенья,
Прими меня под твой смиренный кров!


2 мая

"Она была  твоя!" - шептал мне вечер мая,
    Дразнила  долго песня соловья,
Теперь он замолчал, и эта ночь немая
    Мне  шепчет вновь: "Она была твоя!"
Как листья тополей в сияньи серебристом,
Мерцает  прошлое, погибшее давно;
О  нем мне говорят и звезды в небе чистом,
И  запах резеды, ворвавшийся в окно.
И  некуда бежать, и мучит ночь немая,
Рисуя милые, знакомые  черты...
О  незабвенная, о вечно дорогая,
Откликнись, отзовись, скажи мне: где же ты?
Вот видишь: без тебя мне жить невыносимо,
    Я  изнемог, я выбился из сил;
Обиды,  горе, зло - я все забыл, простил,
Одна любовь  во мне горит неугасимо!
Дай подышать  с тобой мне воздухом одним,
Откликнись, отзовись, явись хоть на мгновенье,
А  там пускай опять хоть годы заточенья
        С  могильным холодом своим!


2 февраля

Второе февраля... О, вечер роковой,
    В который  все ушло: моя свобода,
        И  гордость сердца, и покой...
Бог знает почему - тому назад три года -
    Забрел  я к ней. Она была больна,
Но  приняла меня. До этих пор мы в свете
    Встречались часто с ней, и встречи эти
        Меня  порой лишали  сна
        И  жгли тревогою минутной,
Как бы  предчувствием далеким... но пока
        В  душе то чувство жило смутно,
Как подо льдом живет  бурливая река.
Она была  больна, ее лицо горело,
        И  в лихорадочном огне
С такой решимостью, с такой отвагой смелой
    Глубокий взор ее скользил по мне!
От белой лампы  свет ложился так приветно;
        Часы летели. Мы  вдвоем,
    Шутя,  смеясь, болтали обо всем,
    И  тихий вечер канул незаметно.
        А  в сердце, как девятый вал,
Могучей  страсти пыл и рос и поднимался,
Все поняла она, но я не понимал...
        Не  помню, как я с ней расстался,
    Как  вышел я в тумане на крыльцо...
Когда  ж немая ночь пахнула мне в лицо,
Я понял, что меня влечет неудержимо
    К  ее ногам... и в сладком забытьи
    Вернулся я домой... о, мимо, мимо,
         Воспоминания мои!



20 декабря

     Увы! меня открыли! Пишет  брат,
Что всюду о моем побеге говорят,
         Что все смеются до упаду,
Что басней города я стал, к стыду друзей,
         И просит прекратить скорей
     Мою, как говорит он, "ескападу".
Я басня города! Не все ли мне равно?
     В далекой, ранней юности, бывало,
Боялся я того, что может быть смешно,
     Но это чувство скоро миновало.
Теперь, когда с людьми все связи порваны,
Как сами мне они и жалки, и смешны!
         Мне дела нет до мненья света,
Но мнение одно хотел бы я узнать...
Что говорит она? Впервые слово это
     Я заношу в заветную тетрадь...
         Ее не назвал я... но что-то
         Кольнуло сердце, как ножом.
Ужель ничем, ничем: ни трудною работой,
     Ни долгою молитвой, ни постом
         Из сердца вырвать не придется
         Воспоминаний роковых?
         Оно, как прежде, ими бьется,
     Они и в снах, и в помыслах моих,
    Смешно  же лгать перед самим собою...
Но этих помыслов я старцу не открою!


20 октября

    Сейчас меня игумен посетил
    И объявил мне с видом снисхожденья,
    Что я болезнью грех свой искупил
И рясофорного достоин постриженья,
    Что если я произнесу обет,
        Мне  в мир возврата больше нет.
        Он  дал мне две недели срока,
    Чтоб укрепиться телом и умом,
        Чтобы  молитвой и постом
    Очиститься от скверны и порока.
Не  зная, что сказать, в тоске потупя взор,
Я молча выслушал  нежданный  приговор,
И, настоятеля приняв благословенье,
Шатаясь, проводил до сада я его...
    В саду все было пусто и мертво.
        Все было прах и разрушенье.
Лежал  везде туман густою пеленой.
        Я  долго взором, полным муки,
        Смотрел на тополь бедный  мой.
Как бы  молящие, беспомощные  руки,
    Он  к небу ветви голые простер,
И листья желтые  всю землю покрывали -
        Символ  забвенья и печали,
    Рукою смерти вытканный ковер!



24 декабря

    Восторженный  канон Дамаскина
        У всенощной сегодня пели,
И умилением  душа была полна,
И чудные  слова мне душу разогрели.
"Владыка  в древности чудесно спас народ..."
О верю, верю. Он  и в наши дни придет
        И  чудеса свершит другие.
О Боже!  не народ - последний из людей
    Зовет Тебя, тоскою смертной полный...
    В моей душе бушуют также волны
        Воспоминаний  и страстей.
        Он волны  осушил морски
О, осуши  же их своей могучей дланью!
Как  солнцем освети греховных мыслей тьму...
    О, снизойди к ничтожному созданью!
    О, помоги неверью моему!


25 сентября

Как на старинного, покинутого друга
Смотрю я на тебя, забытая тетрадь!
Четыре месяца в томлении недуга
     Не мог тебе я душу поверять.
За дерзкие слова, за ропот мой греховный
    Господь достойно покарал меня:
Раз летом иноки на паперти церковной
        Меня  нашли с восходом дня
И  в келью принесли. Я помню, что сначала
    Болезнь меня безжалостно терзала.
    То гвоздь несносный, муча по ночам,
    В моем мозгу пылавшем шевелился,
    То мне казалось, что какой-то храм
    С колоннами ко мне на грудь валился;
    И горем я, и жаждой был томим.
Потом утихла боль, прошли порывы горя,
        И я безгласен, недвижим
    Лежал на дне неведомого моря.
        Среди туманной, вечной мглы
        Я видел только волн движенье,
И были волны  те так мягки и теплы,
    Так нежило меня прикосновенье
    Их тонких струй. Особенно одна
Была хорошая, горячая волна.
    Я ждал ее. Я часто издалека
Следил, как шла она высокою стеной,
        И разбивалась надо мной,
    И в кровь мою вливалася глубоко.
    Нередко пробуждался я от сна,
И  жутко было мне, и ночь была черна;
        Тогда, невольным страхом полный,
        Спешил я вновь забыться сном,
    И снова я лежал на дне морском,
И снова вкруг меня катились волны, волны...
    Однажды я проснулся, и ясней
         Во мне явилося сознанье,
    Что я еще живу среди людей
    И обречен на прежнее страданье.
         Какой тоской заныла грудь,
 Как показался мне ужасен мир холодный,
И жадным взором я искал чего-нибудь,
        Чтоб прекратить мой век бесплодный...
Вдруг образ матери передо мной предстал,
    Давно забытый образ. В колыбели
    Меня, казалось, чьи-то руки грели,
    И чей-то голос тихо напевал:

    "Дитя мое, с тех пор как в гробе тесном
    Навек меня зарыли под землей,
    Моя душа, живя в краю небесном,
    Незримая, везде была с тобой.

    Слепая ль страсть твой разум омрачала,
    Обида  ли терзала в тишине,
    Я знала все, я все тебе прощала,
    Я плакала с тобой наедине.

    Когда ж к тебе толпой неслися грезы
    И мир  дремал, в раздумье погружен,
    Я с глаз твоих свевала молча слезы
    И тихо улыбалася сквозь сон.

    И в этот час одна я видеть смела,
    Как сердце разрывается твое...
    Но я сама любила  и терпела,
    Сама жила, - терпи, дитя  мое!"

    И я терплю и вяну. Дни, недели
        Гурьбою скучной пролетели.

    Умру  ли я, иль нет, - мне все равно.
    Желанья  тонут в мертвенном покое.
        И равнодушие  тупое
        В груди осталося одно.


28 мая

О Ты, который мне и жизнь и разум дал,
    Которого я с детства чтил душою
        И  Милосердым  называл!
В немом отчаяньи стою я пред Тобою.
Все наши помыслы  и чувства от Тебя,
Мы  дышим,  движемся. Твоей покорны власти...
    Зачем  же Ты караешь нас за страсти,
    Зачем  же мы так мучимся, любя?
И, если от греха нам убежать случится,
    Он  гонится за нами по пятам,
В убогой келье грезою гнездится,
    Мечтой  врывается в Твой храм.
Вот я пришел к Тебе, измученный, усталый,
Всю  веру детских лет в душе своей храня...
Но  Ты  услышал  ли призыв мой  запоздалый,
Как сына блудного Ты  принял ли меня?
О  нет! в дыму кадил, при звуках песнопенья,
Молиться  я не мог, и образ роковой
Преследовал, томил, смеялся надо мной...
Теперь  я не прошу ни счастья, ни забвенья,
        Нет  у меня ни сил, ни слез...
Пошли   мне смерть, пошли мне  смерть скорее!
Чтоб мой язык, в безумьи цепенея,
        Тебе хулы не  произнес;
        Чтоб дикий стон последней муки
    Не  заглушил молитвенный псалом;
    Чтоб на себя не наложил я руки
    Перед  Твоим безмолвным  алтарем!


3 апреля

    Христос воскрес! Природа воскресает,
    Бегут, шумят весенние ручьи,
И  теплый ветерок и нежит и ласкает
        Глаза усталые мои.
        Сегодня к старцу Михаилу
    Пошел  я в скит на свежую могилу.
Чудесный  вечер был. Из церкви надо мной
Неслось пасхальное, торжественное пенье,
И  пахло ладаном, разрытою землей,
И  все так звало жить, сулило воскресенье!
О, Боже! думал я, зачем томлюсь я тут?
    Мне  тридцать лет, совсем здоров я телом,
        И  наслаждение, и труд
    Могли  бы быть еще  моим уделом,
    А  между тем я жалкий  труп душой.
        Мне  места в мире нет. Давно ли
Я  полной жизнью жил  и гордо жаждал воли,
    Надеялся на счастье и покой?
    От тех надежд и  тени не осталось,
        И  призрак юности исчез...
        А  в церкви громко раздавалось:
        "Христос воскрес! Христос воскрес!"


31 декабря

     На монастырской башне полночь бьет,
И в бездну падает тяжелый, грустный год.
     Я с ним простился тихо, хладнокровно,
Один в своем углу: все спит в монастыре.
         У нас и службы  нет церковной,
     Здесь Новый  год встречают в сентябре.
В миру, бывало, я, в гостиной шумной стоя,
Вел тихий разговор с судьбой наедине.
Молил  я счастия, - теперь молю покоя...
Чего еще желать, к чему стремиться мне?
А год тому назад... Мы были вместе с нею,
Как будущее  нам казалося светло,
Как сердце жгла она улыбкою  своею,
         Как платье белое к ней шло!



4 мая

Две ночи страшные  один в тоске безгласной,
        Не  зная отдыха, ни сна,
    Я  просидел у этого окна.
И  третья ночь прошла, чуть брезжит день
                                       ненастный,
    По  небу тучи серые ползут.
    Сейчас ударит колокол соборный,
    По  всем дорожкам сада там и тут
Монахи  медленно в своей одежде черной,
        Как  привидения, идут.
И  я туда пойду, попробую забыться,
Попробую  унять бушующую   страсть,
        К  ногам Спасителя упасть
        И  долго плакать и молиться!


6 ноября

Последний день свободы, колебанья
Уж занялся над тусклою землей,
В последний раз любви воспоминанья
Насмешливо  прощаются со мной.

А завтра я дрожащими устами
Произнесу монашества обет.
Я в Божий храм, сияющий огнями,
Войду босой и рубищем одет.

И над душой, как в гробе мирно спящей,
Волной неслышной  время протечет,
И к смерти той, суровой, настоящей,
Не будет мне заметен переход.

По темной, узкой лестнице шагая,
С трудом спускался я... Но близок день:
Я встрепенусь и, посох свой роняя,
Сойду одну последнюю ступень.

Засни же, сердце! Молодости милой
Не поминай! Окончена борьба...
О Господи, теперь прости, помилуй
Мятежного, безумного раба!


7 февраля

         Зачем былого пыл тревожный
         Ворвался вихрем в жизнь мою
         И разбудил неосторожно
         В груди дремавшую  змею?
     Она опять вонзила в сердце жало,
     По старым ранам вьется и ползет,
         И мучит, мучит, как бывало,
         И мне молиться не дает.
         А завтра пост. Дрожа от страха,
         Впервые исповедь монаха
         Я должен  Богу принести...
Пошли  же, Господи, мне силу на пути,
Дай мне источник слез и чистые восторги,
         Вручи  мне крепкое копье,
         Которым, как Святой Георгий,
      Я б раздавил прошедшее  мое!



9 февраля

     (Из Великого Канона)

         Помощник,  Покровитель мой!
Явился  Он ко мне, и я от мук избавлен,
        Он  Бог мой, словно Он прославлен,
И  вознесу Его я скорбною душой.

С чего начну свои оплакивать деянья,
Какое положу  начало для рыданья
        О  грешном, пройденном пути?
    Но, Милосердый,  Ты  меня прости!

        Душа  несчастная! Как Ева,
        Полна  ты страха и стыда...
        Зачем, зачем, коснувшись древа,
    Вкусила ты безумного плода?

    Адам  достойно изгнан был из рая
За то, что заповедь одну не сохранил:
    А я какую  кару заслужил,
    Твои веленья вечно нарушая?

От юности  моей погрязнул я в страстях,
Богатство растерял, как жалкий расточитель,
Но не отринь  меня, поверженного в прах,
    Хоть  при конце спаси меня, Спаситель!

    Весь язвами и ранами покрыт,
        Страдаю я невыносимо;
Увидевши  меня, прошел священник мимо
    И отвернулся, набожный левит...

     Но  Ты, извлекший мир  из тьмы могильной,
О, сжалься надо мной! -  мой близится конец...
Как сына  блудного прими меня, Отец!
        Спаси, спаси меня, Всесильный!


A La Pointe

Недвижно безмолвное море,
По берегу чинно идут
Знакомые лица, и в сборе
Весь праздный, гуляющий люд.

Проходит банкир бородатый,
Гремит офицер палашом,
Попарно снуют дипломаты
С серьезным и кислым лицом.

Как мумии, важны и прямы,
В колясках своих дорогих
Болтают нарядные дамы,
Но речи не клеются их.

"Вы будете завтра у Зины?.."
- "Княгине мой низкий поклон..."
- "Из Бадена пишут кузины,
Что Бисмарк испортил сезон..."

Блондинка с улыбкой небесной
Лепечет, поднявши лорнет:
"Как солнце заходит чудесно!"
А солнца давно уже нет.

Гуманное общество теша,
Несется приятная весть:
Пришла из Берлина депеша:
Убитых не могут и счесть.

Графиня супруга толкает:
"Однако, мой друг, посмотри,
Как весело Рейс выступает,
Как грустен несчастный Флери".

Не слышно веселого звука,
И гордо на всем берегу
Царит величавая скука,
Столь чтимая в светском кругу.

Темнеет. Роса набежала.
Туманом оделся залив.
Разъехались дамы сначала,
Запас новостей истощив.

Наружно смиренны и кротки,
На промысел выгодный свой
Отправились в город кокотки
Беспечной и хищной гурьбой.

И следом за ними, зевая,
Дивя их своей пустотой,
Ушла молодежь золотая
Оканчивать день трудовой.

Рассеялись всадников кучи,
Коляски исчезли в пыли,
На западе хмурые тучи
Как полог свинцовый легли.

Один я.- Опять надо мною
Везде тишина и простор;
В лесу, далеко, за водою,
Как молния вспыхнул костер.

Как рвется душа, изнывая,
На яркое пламя костра!
Кипит здесь беседа живая
И будет кипеть до утра;

От холода, скуки, ненастья
Здесь, верно, надежный приют;
Быть может, нежданное счастье
Свило себе гнездышко тут.

И сердце трепещет невольно...
И знаю я: ехать пора,
Но как-то расстаться мне больно
С далеким мерцаньем костра.


10 августа 1870

А. С. Даргомыжскому

С отрадой тайною, с горячим нетерпеньем
Мы песни ждем твоей, задумчивый певец!
      Как жадно тысячи сердец
Тебе откликнутся могучим упоеньем!
   Художники бессмертны: уж давно
   Покинул нас поэта светлый гений,
   И вот "волшебной силой песнопений"
   Ты воскресаешь то, что им погребено.
Пускай всю жизнь его терзал венец терновый,
Пусть и теперь над ним звучит неправый суд,
      Поэта песни не умрут:
Где замирает мысль и умолкает слово,
Там с новой силою аккорды потекут...
Певец родной, ты брат поэта нам родного,
Его безмолвна ночь, твой ярко блещет день, -
Так вызови ж скорей, творец "Русалки", снова
     Его тоскующую тень!


Конец 1860-х годов

Актеры

Минувшей юности своей
Забыв волненья и измены,
Отцы уж с отроческих дней
Подготовляют нас для сцены.-
Нам говорят: \"Ничтожен свет,
В нем все злодеи или дети,
В нем сердца нет, в нем правды нет,
Но будь и ты как все на свете!\"
И вот, чтоб выйти напоказ,
Мы наряжаемся в уборной;
Пока никто не видит нас,
Мы смотрим гордо и задорно.
Вот вышли молча и дрожим,
Но оправляемся мы скоро
И с чувством роли говорим,
Украдкой глядя на суфлера.
И говорим мы о добре,
О жизни честной и свободной,
Что в первой юности поре
Звучит тепло и благородно;
О том, что жертва - наш девиз,
О том, что все мы, люди,- братья,
И публике из-за кулис
Мы шлем горячие объятья.
И говорим мы о любви,
К неверной простирая руки,
О том, какой огонь в крови,
О том, какие в сердце муки;
И сами видим без труда,
Как Дездемона наша мило,
Лицо закрывши от стыда,
Чтоб побледнеть, кладет белила.
Потом, не зная, хороши ль
Иль дурны были монологи,
За бестолковый водевиль
Уж мы беремся без тревоги.
И мы смеемся надо всем,
Тряся горбом и головою,
Не замечая между тем,
Что мы смеялись над собою!
Но холод в нашу грудь проник,
Устали мы - пора с дороги:
На лбу чуть держится парик,
Слезает горб, слабеют ноги...
Конец.- Теперь что ж делать нам?
Большая зала опустела...
Далеко автор где-то там...
Ему до нас какое дело?
И, сняв парик, умыв лицо,
Одежды сбросив шутовские,
Мы все, усталые, больные,
Лениво сходим на крыльцо.
Нам тяжело, нам больно, стыдно,
Пустые улицы темны,
На черном небе звезд не видно -
Огни давно погашены...
Мы зябнем, стынем, изнывая,
А зимний воздух недвижим,
И обнимает ночь глухая
Нас мертвым холодом своим.


1861

* * *

Безмесячная ночь дышала негой кроткой.
Усталый я лежал на скошенной траве.
Мне снилась девушка с ленивою походкой,
С венком из васильков на юной голове.

И пела мне она: «Зачем так безответно
Вчера, безумец мой, ты следовал за мной?
Я не люблю тебя, хоть слушала приветно
Признанья и мольбы души твоей больной.

Но... но мне жаль тебя... Сквозь смех твой
                            в час прощанья
Я слезы слышала... Душа моя тепла,
И верь, что все мечты и все твои страданья
Из слушавшей толпы одна я поняла.

А ты, ты уж мечтал с волнением невежды,
Что я сама томлюсь, страдая и любя...
О, кинь твой детский бред, разбей твои надежды,
Я не хочу любить, я не люблю тебя!»

И ясный взор ее блеснул улыбкой кроткой,
И около меня по скошенной траве,
Смеясь, она прошла ленивою походкой
С венком из васильков на юной голове.


22 июня 1859, Игино

Бессонница

Проходят часы за часами
Несносной, враждебной толпой...
На помощь с тоской и слезами
Зову я твой образ родной!

Я всё, что в душе накипело,
Забуду,— но только взгляни
Доверчиво, ясно и смело,
Как прежде, в счастливые дни!

Твой образ глядит из тумана;
Увы! заслонен он другим —
Тем демоном лжи и обмана,
Мучителем старым моим!

Проходят часы за часами...
Тускнеет и гаснет твой взор,
Шипит и растет между нами
Обидный, безумный раздор...

Вот утра лучи шевельнулись...
Я в том же тупом забытьи...
Совсем от меня отвернулись
Потухшие очи твои.


Богиня и певец

           (Из Овидия)

Пел богиню влюбленный певец, и тоской его голос
                                           звучал...
Вняв той песне, богиня сошла, красотой лучезарной
                                               сияя,
И к божественно юному телу певец в упоеньи припал,
Задыхаясь от счастья, лобзанием жгучим его покрывая.
Говорила богиня певцу: «Не томися, певец мой, тоской,
Я когда-нибудь снова сойду на твое одинокое ложе —
Оттого что ни в ком на Олимпе не встретить мне
                                       страсти такой,
Оттого что безумные ласки твои красоты мне дороже».


1870-е годы

Братьям

Светает... Не в силах тоски превозмочь,
Заснуть я не мог в эту бурную ночь.
Чрез реки, и горы, и степи простор
Вас, братья далекие, ищет мой взор.
Что с вами? Дрожите ли вы под дождем
В убогой палатке, прикрывшись плащом,
Вы стонете ль в ранах, томитесь в плену,
Иль пали в бою за родную страну,
И жизнь отлетела от лиц дорогих,
И голос ваш милый навеки затих?..
О господи! лютой пылая враждой,
Два стана давно уж стоят пред тобой;
О помощи молят тебя их уста,
Один за Аллаха, другой за Христа;
Без устали, дружно во имя твое
Работают пушка, и штык, и ружье...
Но, боже! один ты, и вера одна,
Кровавая жертва тебе не нужна.
Яви же борцам негодующий лик,
Скажи им, что мир твой хорош и велик,
И слово забытое братской любви
В сердцах, омраченных враждой, оживи!


1877

В горькую минуту

Небо было черно, ночь была темна.
Помнишь, мы стояли молча у окна,
Непробудно спал уж деревенский дом.
Ветер выл сердито под твоим окном,
Дождь шумел по крыше, стекла поливал,
Свечка догорела, маятник стучал...
Медленно вздыхая, ты глядела вдаль,
Нас обоих грызла старая печаль!
Ты заговорила тихо, горячо...
Ты мне положила руку на плечо...
И в волненье жадном я приник к тебе...
Я так горько плакал, плакал о себе!
Сердце разрывалось, билось тяжело...
То давно уж было, то давно прошло!
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
О, как небо черно, о, как ночь темна,
Как домами тяжко даль заслонена...
Слез уж нет... один я... и в душе моей,
Верь, еще темнее и еще черней.


7 февраля 1859

* * *

В житейском холоде дрожа и изнывая,
Я думал, что любви в усталом сердце нет,
И вдруг в меня пахнул теплом и солнцем мая
         Нежданный твой привет.

И снова образ твой, задумчивый, и милый,
И неразгаданный, царит в душе моей,
Царит с сознанием могущества и силы,
         Но с лаской прежних дней.

Как разгадать тебя? Когда любви томленье
С мольбами и тоской я нес к твоим ногам
И говорил тебе: "Я жизнь, и вдохновенье,
         И всё тебе отдам!" -

Твой беспощадный взор сулил мне смерть и муку;
Когда же мертвецом без веры и любви
На землю я упал... ты подаешь мне руку
         И говоришь: "Живи!"


<1877>

В полдень

Как стелется по ветру рожь золотая
   Широкой волной,
Как пыль поднимается, путь застилая
   Густою стеной!

Как грудь моя ноет тоской безымянной,
   Мученьем былым...
О, если бы встретить мне друга нежданно
   И плакать бы с ним!

Но горькие слезы я лью только с вами,
   Пустые поля...
Сама ты горька и полита слезами,
   Родная земля!


27 июня 1859

* * *

В темную ночь, непроглядную,
Думы такие несвязные
Бродят в моей голове.
Вижу я степь безотрадную...
Люди и призраки разные
Ходят по желтой траве.

Вижу селение дальнее...
Детской мечтой озаренные,
Годы катились там... но...
Комнаты смотрят печальнее,
Липы стоят обнаженные,
Песни замолкли давно.

Осень... Большою дорогою
Едут обозы скрипучие,
Ветер шумит по кустам.
Станция... крыша убогая...
Слезы старинные, жгучие
Снова текут по щекам.

Вижу я оргию шумную,
Бальные пары за парою,
Блеск набежавшей весны,-
Всю мою юность безумную,
Все увлечения старые,
Все позабытые сны.

Снится мне счастье прожитое...
Очи недавно любимые
Ярко горят в темноте;
Месяц... окошко раскрытое...
Речи, с мечтой уносимые...
Речи так ласковы те!

Помнишь, как с радостью жадною
Слушал я речи те праздные,
Как я поверил тебе!
В темную ночь, непроглядную,
Думы такие несвязные
Бродят в моей голове!



1875

* * *

                        Честь имею донести Вашему
                        Высокоблагородию, что в огоро-
                        дах мещанки Ефимовой  найдено
                        мертвое тело.

                            (Из полицейского рапорта)

В убогом рубище, недвижна и мертва,
Она покоилась среди пустого поля.
К бревну прислонена, лежала голова.
Какая выпала вчера ей злая доля?
Зашиб ли хмель ее среди вечерней тьмы,
Испуганный ли вор хватил ее в смятеньи,
Недуг ли поразил,- еще не знали мы
И уловить в лице старались выраженье.
Но веяло оно покоем неземным;
Народ стоял кругом, как бы дивяся чуду,
И каждый клал свой грош в одну большую груду,
И деньги сыпались к устам ее немым.
Вчера их вымолить она бы не сумела...
Да, эти щедрые и поздние гроши,
Что, может быть, спасли б нуждавшееся тело,
Народ охотнее бросает для души. -
Был чудный вешний день. По кочкам зеленели
Побеги свежие рождавшейся травы,
И дети бегали, и жаворонки пели...
Прохладный ветерок, вкруг мертвой головы
Космами жидкими волос ее играя,
Казалось, лепетал о счастье и весне,
И небо синее в прозрачной вышине
Смеялось над землей, как эпиграмма злая!


1871(?)

* * *

         М. Д. Ж[едринск]ой

В уютном уголке сидели мы вдвоем,
В открытое окно впивались наши очи,
И, напрягая слух, в безмолвии ночном
Чего-то ждали мы от этой тихой ночи.

Звон колокольчика нам чудился порой,
Пугал нас лай собак, тревожил листьев шорох...
О, сколько нежности и жалости немой,
Не тратя лишних слов, читали мы во взорах!

И сколько, сколько раз, сквозь сумрак новых лет,
Светиться будет мне тот уголок уютный,
И ночи тишина, и яркий лампы свет,
И сердца чуткого обман ежеминутный!



24 августа 1874

В.А. Вилламову

   Ответ на послание

Напрасно дружеским обухом
Меня ты думаешь поднять...
Ну, можно ли с подобным брюхом
Стихи без устали писать?
Мне жить приятней неизвестным,
Я свой покой ценю как рай...
Не называй меня небесным
И у земли не отнимай!



Апрель 1870

В.А. Жедринскому

С тобой размеры изучая,
Я думал, каждому из нас
Судьба назначена иная:
Ты ярко блещешь, я угас.

Твои за жизнь напрасны страхи;
Пускайся крепче и бодрей,
То развернись, как амфибрахий,
То вдруг сожмися, как хорей.

Мои же дни темны и тихи.
В своей застрявши скорлупе,
И я плетуся, как пиррихий,
К чужой примазавшись стопе.



1871

Венеция

   1

В развалинах забытого дворца
Водили нас две нищие старухи,
И речи их лилися без конца.
"Синьоры, словно дождь среди засухи,
Нам дорог ваш визит; мы стары, глухи
И не пленим вас нежностью лица,
Но радуйтесь тому, что нас узнали:
Ведь мы с сестрой последние Микьяли.

    2

Вы слышите: Микьяли... Как звучит!
Об нас не раз, конечно, вы читали,
Поэт о наших предках говорит,
Историк их занес в свои скрижали,
И вы по всей Италии едва ли
Найдете род, чтоб был так знаменит.
Так не были богаты и могучи
Ни Пезаро, ни Фоскари, ни Пучи...

    3

Ну, а теперь наш древний блеск угас.
И кто же разорил нас в пух? - Ребенок!
Племянник Гаэтано был у нас,
Он поручен нам был почти с пеленок;
И вырос он красавцем: строен, тонок...
Как было не прощать его проказ!
А жить он начал уже слишком рано...
Всему виной племянник Гаэтано.

   4

Анконские поместья он спустил,
Палаццо продал с статуями вместе,
Картины пропил, вазы перебил,
Брильянты взял, чтоб подарить невесте,
А проиграл их шулерам в Триесте.
А впрочем, он прекрасный малый был,
Характера в нем только было мало...
Мы плакали, когда его не стало.

    5

Смотрите, вот висит его портрет
С задумчивой, кудрявой головою:
А вот над ним - тому уж много лет,-
С букетами в руках и мы с сестрою.
Тогда мы обе славились красою,
Теперь, увы... давно пропал и след
От прошлого... А думается: все же
На нас теперь хоть несколько похоже.

    6

А вот Франческо... С этим не шути,
В его глазах не сыщешь состраданья:
Он заседал в Совете десяти,
Ловил, казнил, вымучивал признанья,
За то и сам под старость, в наказанье,
Он должен был тяжелый крест нести:
Три сына было у него,- все трое
Убиты в роковом Лепантском бое.

    7

Вот в мантии старик, с лицом сухим:
Антонио... Мы им гордиться можем:
За доброту он всеми был любим,
Сенатором был долго, после дожем,
Но, ревностью, как демоном, тревожим,
К жене своей он был неумолим!
Вот и она, красавица Тереза:
Портрет ее - работы Веронеза -

    8

Так, кажется, и дышит с полотна...
Она была из рода Морозини...
Смотрите, что за плечи, как стройна,
Улыбка ангела, глаза богини,
И хоть молва нещадна,- как святыни,
Терезы не касалася она.
Ей о любви никто б не заикнулся,
Но тут король, к несчастью, подвернулся.

    9

Король тот Генрих Третий был. О нем
В семействе нашем памятно преданье,
Его портрет мы свято бережем.
О Франции храня воспоминанье,
Он в Кракове скучал как бы в изгнаньи
И не хотел быть польским королем.
По смерти брата, чуя трон побольше,
Решился он в Париж бежать из Польши.

    10

Дорогой к нам Господь его привел.
Июльской ночью плыл он меж дворцами,
Народ кричал из тысячи гондол,
Сливался пушек гром с колоколами,
Венеция блистала вся огнями.
В палаццо Фоскарини он вошел...
Все плакали: мужчины, дамы, дети...
Великий государь был Генрих Третий!

    11

Республика давала бал гостям...
Король с Терезой встретился на бале.
Что было дальше - неизвестно нам,
Но только мужу что-то насказали,
И он, Терезу утопив в канале,
Венчался снова в церкви Фрари, там,
Где памятник великого Кановы...
Но старику был брак несчастлив новый".

    12

И длился об Антонио рассказ,
О бедствиях его второго брака...
Но начало тянуть на воздух нас
Из душных стен, из плесени и мрака...
Старухи были нищие,- однако
От денег отказались и не раз
Нам на прощанье гордо повторяли:
"Да, да,- ведь мы последние Микьяли!"

    13

Я бросился в гондолу и велел
Куда-нибудь подальше плыть. Смеркалось...
Канал в лучах заката чуть блестел,
Дул ветерок, и туча надвигалась.
Навстречу к нам гондола приближалась,
Под звук гитары звучный тенор пел,
И громко раздавались над волнами
Заветные слова: dimmi che m'ami. {*}

    14

Венеция! Кто счастлив и любим,
Чья жизнь лучом сочувствия согрета,
Тот, подойдя к развалинам твоим,
В них не найдет желанного привета.
Ты на призыв не дашь ему ответа,
Ему покой твой слишком недвижим,
Твой долгий сон без жалоб и без шума
Его смутит, как тягостная дума.

    15

Но кто устал, кто бурей жизни смят,
Кому стремиться и спешить напрасно,
Кого вопросы дня не шевелят,
Чье сердце спит бессильно и безгласно,
Кто в каждом дне грядущем видит ясно
Один бесцельный повторений ряд,-
Того с тобой обрадует свиданье...
И ты пришла! И ты - воспоминанье!..

    16

Когда больная мысль начнет вникать
В твою судьбу былую глубже, шире,
Она не дожа будет представлять,
Плывущего в короне и порфире,
А пытки, казни, мост Dei Sospiri -
Все, все, на чем страдания печать...
Какие тайны горя и измены
Хранят безмолвно мраморные стены!..

    17

Как был людьми глубоко оскорблен,
Какую должен был понесть потерю,
Кто написал, в темнице заключен
Без окон и дверей, подобно зверю:
"Спаси Господь от тех, кому я верю,-
От тех, кому не верю, я спасен!"
Он, может быть, великим был поэтом,-
История твоя в двустишьи этом!

    18

Страданья чашу выпивши до дна,
Ты снова жить, страдать не захотела,
В объятьях заколдованного сна,
В минувшем блеске ты окаменела:
Твой дож пропал, твой Марк давно без дела
Твой лев не страшен, площадь не нужна,
В твоих дворцах пустынных дышит тленье...
Везде покой, могила, разрушенье...

    19

Могила!.. да! но отчего ж порой
Ты хороша, пленительна, могила?
Зачем она увядшей красотой
Забытых снов так много воскресила,
Душе напомнив, что в ней прежде жило?
Ужель обманчив так ее покой?
Ужели сердцу суждено стремиться,
Пока оно не перестанет биться?..

    20

Мы долго плыли... Вот зажглась звезда,
Луна нас обдала потоком света;
От прежней тучи нет теперь следа,
Как ризой, небо звездами одето.
"Джузеппе! Пеппо!" - прозвучало где-то..
Все замерло: и воздух и вода.
Гондола наша двигалась без шума,
Налево берег Лидо спал угрюмо.

    21

О, никогда на родине моей
В года любви и страстного волненья
Не мучили души моей сильней
Тоска по жизни, жажда увлеченья!
Хотелося забыться на мгновенье,
Стряхнуть былое, высказать скорей
Кому-нибудь, что душу наполняло...
Я был один, и все кругом молчало...

    22

А издали, луной озарена,
Венеция, средь темных вод белея,
Вся в серебро и мрамор убрана,
Являлась мне как сказочная фея.
Спускалась ночь, теплом и счастьем вея;
Едва катилась сонная волна,
Дрожало сердце, тайной грустью сжато,
И тенор пел вдали "О, sol beato"... {**}

* Скажи мне, что любишь меня (ит.)
** О, прекрасное солнце (ит.)


* * *

Весенней ночи сумрак влажный
Струями льется предо мной,
И что-то шепчет гул протяжный
Над обновленною землей.

Зачем, о звезды, вы глядите
Сквозь эти мягкие струи?
О чем так громко вы журчите,
Неугомонные ручьи?

Вам долго слух без мысли внемлет,
К вам без тоски прикован взор...
И сладко грудь мою объемлет
Какой-то тающий простор.


10 апреля 1858

Во время болезни

Мне всё равно, что я лежу больной,
      Что чай мой горек, как микстура,
Что голова в огне, что пульс неровен мой,
Что сорок градусов моя температура!
      Болезни не страшат меня...
      Но признаюсь: меня жестоко
      Пугают два несносных дня,
      Что проведу от вас далеко.
Я так безумно рад, что я теперь люблю,
      Что я дышать могу лишь вами!
  Как часто я впиваюсь в вас глазами
И взор ваш каждый раз с волнением ловлю!
Воспоминаньями я полон дорогими,
И хочет отгадать послушная мечта,
Где вы теперь, и с кем, и мыслями какими
      Головка ваша занята...
   Немая ночь мне не дает ответа,
И только чудится мне в пламенном бреду,
      Что с вами об руку иду
   Я посреди завистливого света,
      Что вы моя, навек моя,
   Что я карать могу врагов неправых,
   Что страх вселять имею право я
   В завистниц ваших глупых, но лукавых...
Когда ж очнуся я средь мертвой тишины -
Как голова горит, как грудь полна страданья!
   И хуже всех болезней мне сознанье,
   Что те мечты мечтами быть должны.



9 января 1884

* * *

Волшебные слова любви и упоенья
Я слышал наконец из милых уст твоих,
Но в странной робости последнего сомненья
    Твой голос ласковый затих.

Давно, когда, в цветах синея и блистая,
Неслася над землей счастливая весна,
Я помню, видел раз, как глыба снеговая
    На солнце таяла одна.

Одна... кругом и жизнь, и говор, и движенье...
Но солнце всё горит, звучней бегут ручьи...
И в полдень снега нет, и радость обновленья
    До утра пели соловьи.

О, дай же доступ мне, моей любви мятежной,
О, сбрось последний снег, растай, растай скорей...
И я тогда зальюсь такою песней нежной,
    Какой не ведал соловей!


5 февраля 1859

Воспоминание (Как тиха эта ночь!..)

Как тиха эта ночь! Всё сидел бы без дум,
   Да дышал полной грудью, да слушал.
И боишься, чтоб говор какой или шум
   Этот чудный покой не нарушил.
Но покоя душе моей нет! Его прочь
      Гонит дума печальная...
   Мне иная припомнилась ночь —
      Роковая, прощальная...

   В эту ночь — о, теперь, хоть теперь,
   Когда кануло всё без возврата,
   Когда всё так далёко, поверь,
   Я люблю тебя нежно и свято!—
Мы сидели одни. Бледный день наступал,
   Догорали ненужные свечи.
   Я речам твоим жадно внимал...
   Были сухи и едки те речи.

То сарказмом звучали, иронией злой,
То, как будто ища мне мучения нового,
   Замолкали искусно порой,
   Чтоб не дать объясненья готового.
В этот миг я бы руки с мольбою простер:
   «О, скажи мне хоть слово участья,
   Брось, как прежде, хоть ласковый взор,—
   Мне иного не надобно счастья!»

   Но обида сковала язык,
   Головой я бессильно поник.
Всё, что гордостью было, в душе подымалося;
Всё, что нежностью было, беспомощно сжалося,
   А твой голос звучал торжеством
   И насмешкой терзал ядовитою
   Над моим помертвелым лицом
   Да над жизнью моею разбитою...


Конец 1870-х или начало 1880-х годов

* * *

Вот тебе старые песни поэта —
Я их слагал в молодые года,
Долго таил от бездушного света,
И, не найдя в нем живого ответа,
   Смолкли они навсегда.

Зреет в душе моей песня иная...
Как ни гони ее, как ни таи,—
Песня та вырвется, громко рыдая,
Стоном безумной любви заглушая
   Старые песни мои.


1893 (?)

Вред

Несется четверка могучих коней,
   Несется, как вихорь на воле,
Несется под зноем палящих лучей
   И топчет бесплодное поле.

То смех раздается, то шепот вдвоем.
   Всё грохот колес заглушает,
Но ветер подслушал те речи тайком
   И злобно их мне повторяет.

И в грезах недуга, в безмолвьи ночей
   Я слышу: меня нагоняя,
Несется четверка могучих коней,
   Несется нещадная, злая.

И давит мне грудь в непосильной борьбе,
   И топчет с неистовой силой
То сердце, что было так верно тебе,
   Тебя горячо так любило!

И странно ты смотришь с поникшим челом
   На эти бесцельные муки,
И жалость проснулася в сердце твоем:
   Ко мне простираешь ты руки...

Но шепот и грохот сильней и грозней...
   И, пыль по дороге взметая,
Несется четверка могучих коней,
   Безжизненный труп оставляя.


1882

* * *

Всё, чем я жил, в чем ждал отрады,
Слова развеяли твои...
Так снег последний без пощады
Уносят вешние ручьи...
И целый день с насмешкой злою,
Другие речи заглушив,
Они носились надо мною,
Как неотвязчивый мотив.

Один я. Длится ночь немая.
Покоя нет душе моей...
О, как томит меня, пугая,
Холодный мрак грядущих дней!
Ты не согреешь этот холод,
Ты не осветишь эту тьму...
Твои слова, как тяжкий молот,
Стучат по сердцу моему.


1892

* * *

Вчера у окна мы сидели в молчаньи...
Мерцание звезд, соловья замиранье,
    Шумящие листья в окно,
И нега, и трепет... Не правда ль, все это
Давно уже было другими воспето
    И нам уж знакомо давно?

Но я был взволнован мечтой невозможной;
Чего-то в прошедшем искал я тревожно,
    Забытые спрашивал сны...
В ответ только звезды светлее горели,
Да слышались громче далекие трели
    Певца улетавшей весны.


16 мая 1858

Гаданье

Ну, старая, гадай! Тоска мне сердце гложет,
Веселой болтовней меня развесели,
Авось твой разговор убить часы поможет,
И  скучный день пройдет, как многие прошли!

      "Ох, не грешно ль в воскресение?
      С нами Господняя сила!
      Тяжко мое прегрешение...
      Ну, да уж я разложила!

      Едешь в дорогу ты дальную,
      Путь твой не весел обратный:
      Новость услышишь  печальную
      И разговор неприятный.

      Видишь: большая  компания
      Вместе с тобой веселится,
      Но исполненья желания
      Лучше  не жди: не случится.

      Что-то грозит неизвестное...
      Карты-то, карты какие!
      Будет письмо  интересное,
      Хлопоты  будут большие!

      На сердце дама червонная...
      С гордой душою  такою:
      Словно к тебе благосклонная,
      Словно играет тобою!

      Глядя в лицо ее строгое,
      Грустен и робок ты будешь:
      Хочешь  сказать ей про многое,
      Свидишься,-  все позабудешь!

      Мысли  твои все червонные,
      Слезы-то будто из лейки,
      Думушки,  ночи бессонные,-
      Все от нее, от злодейки!

      Волюшка  крепкая скручена,
      Словно дитя ты пред нею...
      Как твое сердце замучено,
      Я и сказать не умею!

      Тянутся дни нестерпимые,
      Мысли  сплетаются злые...
      Батюшки  светы родимые!
      Карты-то, карты какие!!."

Умолкла  старая. В зловещей тишине
Насупившись  сидит. - Скажи, что это значит?
Старуха, что с тобой? Ты плачешь обо мне?
Так только мать одна об детском горе плачет,
И стоит ли того? -  Я знаю наперед
Все то, что сбудется, и не ропщу на Бога:
Дорога выйдет мне, и горе подойдет,
Там будут хлопоты, а там опять дорога...
Ну  полно же, не плачь! Гадай иль говори,
Пусть голос твой звучит мне песней похоронной,
Но  только, старая, мне в сердце не смотри
И не рассказывай об даме об червонной!



Начало 1860-х годов

* * *

Глянь, как тускло и бесплодно
Солнце осени глядит,
Как печально дождь холодный
Каплет, каплет на гранит.

Так без счастья, без свободы,
Увядая день за днем,
Скучно длятся наши годы
В ожидании тупом.

Если б страсть хоть на мгновенье
Отуманила глаза,
Если б вечер наслажденья,
Если б долгая гроза!

Бьются ровно наши груди,
Одиноки вечера...
Что за небо, что за люди,
Что за скучная пора!?


Год в монастыре

Неверие мое меня томит и мучит,
Я слепо верить не могу.
Пусть разум веры враг и нас лукаво учит,
Но нехотя внимаю я врагу.
Увы, заблудшая овца я в Божьем стаде…
Наш ризничий — известный Варлаам -
Читал сегодня проповедь об аде.


Подробно, радостно, как будто видел сам,
Описывал, что делается там:
И стоны грешников, молящих о пощаде,
И совести, и глаз, и рук, и ног
Разнообразные страданья…
Я заглушить в душе не мог негодованья.
Ужели правосудный Бог
За краткий миг грехопаденья
Нас мукой вечною казнит?
И вечером побрел я в скит,
Чтоб эти мысли и сомненья
Поведать старцу. Старец Михаил
Отчасти только мне сомненья разрешил.
Он мне сказал, что, верно, с колыбели
Во мне все мысли грешные живут,
Что я смердящий пес и дьявольский сосуд…
Да, помыслы мои успеха не имели!


Голос издалека

О, не тоскуй по мне! Я там, где нет страданья.
Забудь былых скорбей мучительные сны...
Пусть будут обо мне твои воспоминанья
   Светлей, чем первый день весны.
О, не тоскуй по мне! Меж нами нет разлуки:
Я так же, как и встарь, душе твоей близка,
Меня по-прежнему твои терзают муки,
   Меня гнетет твоя тоска.
Живи! Ты должен жить. И если силой чуда
Ты снова здесь найдешь отраду и покой,
То знай, что это я откликнулась оттуда
   На зов души твоей больной.


Октябрь 1891

Графу Л. Н. Толстому (Когда в грязи и лжи...)

Когда в грязи и лжи возникшему кумиру
Пожертвован везде искусства идеал,
О вечной красоте напоминая миру,
     Твой мощный голос прозвучал.

Глубоких струн души твои коснулись руки,
Ты в жизни понял всё и всё простил, поэт!
Ты из нее извлек чарующие звуки,
     Ты знал, что в правде грязи нет.

Кто по земле ползет, шипя на всё змеею,
Тот видит сор один... и только для орла,
Парящего легко и вольно над землею,
     Вся даль безбрежная светла!


1877

Греция

      Посвящается Н. Ф. Щербине

Поэт, ты видел их развалины святые,
Селенья бедные и храмы вековые,—
Ты видел Грецию, и на твои глаза
Являлась горькая художника слеза.
Скажи, когда, склонясь под тенью сикоморы,
Ты тихо вдаль вперял задумчивые взоры
И море синее плескалось пред тобой,—
Послушная мечта тебе шептала ль страстно
О временах иных, стране совсем иной,
Стране, где было всё так юно и прекрасно?
Где мысль еще жила о веке золотом,
Без рабства и без слез... Где, в блеске молодом,
Обожествленная преданьями народа,
Цвела и нежилась могучая природа...
Где, внемля набожно оракула словам,
Доверчивый народ бежал к своим богам
С веселой шуткою и речью откровенной,
Где боги не были угрозой для вселенной,
Но идеалами великими полны...
Где за преданием не пряталося чувство,
Где были красоте лампады возжены,
Где Эрос сам был бог, а цель была искусство;
Где выше всех венков стоял венок певца,
Где пред напевами хиосского слепца
Склонялись мудрецы, и судьи, и гетеры;
Где в мысли знали жизнь, в любви не знали меры,
Где всё любило, всё, со страстью, с полнотой,
Где наслаждения бессмертный не боялся,
Где молодой Нарцисс своею красотой
В томительной тоске до смерти любовался,
Где царь пред статуей любовью пламенел,
Где даже лебедя пленить умела Леда
И, верно, с трепетом зеленый мирт глядел
На грудь Аспазии, на кудри Ганимеда...


13 января 1859

Грусть девушки

     Идиллия

Жарко мне! Не спится...
Месяц уж давно,
Красный весь, глядится
В низкое окно.
Призатихло в поле,
В избах полегли;
Уж слышней на воле
Запах конопли,
Уж туманы скрыли
Потемневший путь...
Слезы ль, соловьи ли -
Не дают заснуть...

Жарко   мне! Не спится...
Сон  от глаз гоня,
Что-то  шевелится
В  сердце у меня.
Точно  плачет кто-то,
Стонет  позади...

В голове забота,
Камень  на груди;
Точно  я сгораю
И хочу  обнять...
А кого -  не знаю,
Не  могу понять.

Завтра воскресенье...
Гости к нам придут,
И  меня в селенье,
В  церковь повезут.
Средь лесов дремучих
Свадьба будет там...
Сколько слез горючих
Лить  мне по ночам!
Все свои печали
Я  таю от дня...
Если  б только знали,
Знали  про меня!

Как  вчера я встала
Да  на пашню шла,
Парня  повстречала
С  ближнего села.
Нрава, знать, такого -
Больно уж  не смел:
Не  сказал ни слова,
Только посмотрел...
Да  с тех пор томится
Вся  душа тоской...
Пусть  же веселится
Мой  жених  седой!

Только  из тумана
Солнышко  блеснет,
Поднимусь  я рано,
Выйду  из ворот...
Нет, боюсь признаться...
Как отцу сказать?
Станет брат ругаться,
Заколотит мать...
Жарко  мне! Не спится...
Месяц  уж давно,
Красный  весь, глядится
В низкое окно.


Два голоса

  Посвящается С. А. и Е. К. 3[ыби]ным

Два голоса, прелестью тихой полны,
   Носились над шумом салонным,
И две уж давно не звучавших струны
   Им вторили в сердце смущенном.

И матери голос раздумьем звучал
   Про счастье, давно прожитое,
Про жизненный путь между мелей и скал,
   Про тихую радость покоя.

И дочери голос надеждой звучал
   Про силу людского участья,
Про блеск оживленных, сияющих зал,
   Про жажду безвестного счастья.

Казалось, что, в небе лазурном горя,
   С прекрасной вечерней зарею
Сливается пышная утра заря,—
   И блещут одной красотою.


1870-е годы

Два поэта

Блажен, блажен поэт, который цепи света
На прелесть дум и чувств свободных не менял:
Ему высокое название поэта
Дарит толпа с венком восторженных похвал.
И золото бежит к избраннику фортуны
За гимн невежеству, порокам и страстям.
Но холодно звучат тогда поэта струны,
Над жертвою его нечистый фимиам...
И, насладившися богатством и чинами,
Заснет он наконец навеки средь могил,
И слава кончится похвальными стихами
Того, кто сам толпу бессмысленно хвалил.

Но если он поймет свое предназначенье,
И станет с лирою он мыслить и страдать,
И дивной силою святого вдохновенья
Порок смеющийся стихом начнет карать, -
То пусть не ждет себе сердечного привета
Толпы бессмысленной, холодной и глухой...
И горько потечет земная жизнь поэта,
Но не погаснет огнь в курильнице святой.
Умрет... И кое-где проснутся сожаленья...
Но только внук, греха не видя за собой,
Смеясь над предками, с улыбкою презренья,
Почтит могучий стих холодной похвалой...



Июль 1854, Павлодар

Две ветки

Верхние ветви зеленого, стройного клена,
В горьком раздумье слежу я за вами с балкона.

Грустно вы смотрите: ваше житье незавидно;
Что на земле нас волнует — того вам не видно.

В синее небо вы взор устремили напрасно:
Небо — безжалостно, небо — так гордо-бесстрастно!

Бури ль вы ждете? Быть может, раскрывши объятья,
Встретитесь вы, как давно разлученные братья?..

Нет, никогда вам не встретиться! Ветер застонет
Листья крутя, он дрожащую ветку наклонит,

Но, неизменный, суровый закон выполняя,
Тотчас от ветки родной отшатнется другая...

Бедные ветви, утешьтесь! Вы слишком высоки:
Вот отчего вы так грустны и так одиноки!


1878

* * *

День ли царит, тишина ли ночная,
В снах ли тревожных, в житейской борьбе,
Всюду со мной, мою жизнь наполняя,
Дума все та же, одна, роковая,-
      Все о тебе!

С нею не страшен мне призрак былого,
Сердце воспрянуло, снова любя...
Вера, мечты, вдохновенное слово,
Все, что в душе дорогого, святого,-
      Все от тебя!

Будут ли дни мои ясны, унылы,
Скоро ли сгину я, жизнь загубя,-
Знаю одно: что до самой могилы
Помыслы, чувства, и песни, и силы -
      Все для тебя!


<1880>

Дорожная дума

Позднею ночью, равниною снежной
Еду я. Тихо. Все в поле молчит...
Глухо звучат по дороге безбрежной
Скрип от полозьев и топот копыт.

Все, что, прощаясь, ты мне говорила,
Снова твержу я в невольной тоске.
Долог мой путь, и дорога уныла...
Что-то в уютном твоем уголке?

Слышен ли смех? Догорают ли свечи?
Так же ль блистает твой взор, как вчера?
Те же ли смелые, юные речи
Будут немолчно звучать до утра?

Кто там с тобой? Ты глядишь ли бесстрастно
Или трепещешь, волнуясь, любя?
Только б тебе полюбить не напрасно,
Только б другие любили тебя!

Только бы кончился день без печали,
Только бы вечер прошел веселей,
Только бы сны золотые летали
Над головою усталой твоей!

Только бы счастье со светлыми днями
Так же гналось по пятам за тобой,
Как наши тени бегут за санями
Снежной равниной порою ночной!


1865 или 1866

* * *

     "Жизнь пережить - не поле перейти!"
Да, правда: жизнь скучна и каждый день скучнее;
Но грустно до того сознания дойти,
Что поле перейти мне все-таки труднее!



1874

Жизнь

         Апухтиной

Песня туманная, песня далекая,
И бесконечная, и заунывная,
Доля печальная, жизнь одинокая,
Слез и страдания цепь непрерывная...

Грустным аккордом она начинается...
В звуках аккорда, простого и длинного,
Слышу я, вопль из души вырывается,
Вопль за утратою детства невинного.

Далее звуков раскаты широкие -
Юного сердца мечты благородные:
Вера, терпения чувства высокие,
Страсти живые, желанья свободные.

Что же находим мы? В чувствах - страдания,
В страсти - мученья залог бесконечного,
В людях - обман... А мечты и желания?
Боже мой! Много ли в них долговечного?

Старость подходит часами невольными,
Тише и тише аккорды печальные...
Ждем, чтоб над нами, в гробу безглагольными,
Звуки кругом раздались погребальные...

После... Но если и есть за могилою
Песни иные, живые, веселые,
Жаль нам допеть нашу песню унылую,
Трудно нам сбросить оковы тяжелые!..



29 февраля 1856

* * *

Затих утомительный говор людей,
Потухла свеча у постели моей,
Уж близок рассвет; мне не спится давно...
Болит мое сердце, устало оно.
Но кто же приник к изголовью со мной?
Ты ль это, мой призрак, мой ангел земной?
О, верь мне, тебя я люблю глубоко...
Как девственной груди дыханье легко,
Как светит и греет твой ласковый взгляд,
Как кротко в тиши твои речи звучат!
Ты руку мне жмешь - она жарче огня...
Ты долго и нежно целуешь меня...
Ты тихо уходишь... О, боже! Постой...
Останься, мой ангел, останься со мной!
Ведь этих лобзаний, навеянных сном,
Ведь этого счастья не будет потом!
Ведь завтра опять ты мне бросишь едва
Холодные взгляды, пустые слова,
Ведь сердце опять запылает тоской...
Останься, мой ангел, мне сладко с тобой!


16 апреля 1859

Зимой

Зима. Пахнул в лицо мне воздух чистый...
Уж сумерки повисли над землей,
Трещит мороз, и пылью серебристой
Ложится снег на гладкой мостовой.
Порой фонарь огнистой полосою
Мелькнет... Да звон на небе прогудит...
   Неугомонною толпою
   Народ по улицам спешит.

И грустно мне!
               И мысль моя далеко,
И вижу я отчизны край родной:
Угрюмый лес задумался глубоко,
И звезды мирно шепчутся с землей,
Лучи луны на инее трепещут,
И мерзлый пар летает от земли,
   А в окнах светятся и блещут
   Гостеприимные огни.


6 января 1855, Санкт-Петербург

Злопамятность духовенства

Петр Первый не любил попов. Построив Питер,
      Он патриарха сократил...
Чрез двести лет ему Кустодиев пресвитер
      Своею речью все отмстил.



30 мая 1872

* * *

Из отроческих лет он выходил едва,
Когда она его безумно полюбила
За кудри детские, за пылкие слова.
Семью и мужа — всё она тогда забыла!

Теперь пред юношей, роскошна и пышна,
Вся жизнь раскинулась, орел расправил крылья,
И чует в воздухе недоброе она,
И замирает вся от гневного бессилья.

В тревоге и тоске ее блуждает взгляд,
Как будто в нем застыл вопрос и сердце гложет:
«Где он, что с ним, и с кем часы его летят?..»
Всё знать она должна и знать, увы!— не может.

И мечется она, всем слухам и речам
Внимая горячо, то веря, то не веря,
Бесцельной яростью напоминая нам
Предсмертные прыжки израненного зверя.


Март 1882

* * *

Истомил меня жизни безрадостный сон,
    Ненавистна мне память былого,
Я в прошедшем моем, как в тюрьме, заключен
    Под надзором тюремщика злого.

Захочу ли уйти, захочу ли шагнуть,-
    Роковая стена не пускает,
Лишь оковы звучат, да сжимается грудь,
    Да бессонная совесть терзает.

Но под взглядом твоим распадается цепь,
    И я весь освещаюсь тобою,
Как цветами нежданно одетая степь,
    Как туман, серебримый луною...


1872

К молодости

Светлый призрак, кроткий и любимый,
Что ты дразнишь, вдаль меня маня?
Чуждым звуком с высоты незримой
Голос твой доходит до меня.

Вкруг меня все сумраком одето...
Что же мне, поверженному в прах,
До того, что ты сияешь где-то
В недоступном блеске и лучах?

Те лучи согреть меня не могут -
Все ушло, чем жизнь была тепла,
Только видеть мне ясней помогут,
Что за ночь вокруг меня легла!

Если ж в сердце встрепенется сила
И оно, как прежде, задрожит,
Широко раскрытая могила
На меня насмешливо глядит.


1860-е годы
....................................................................................
 Стихи поэтов :  читать тексты стихотворений поэта

 


 
 
Ахматова

Ахматова
Ахматова
Ахматова
Ахматова
Асеев
Асеев
Асеев
Алипанов
Алмазов
Альвинг
Андреевский
Андрусон
Анисимов
Антипов
Арсенева
       
   

 
  Тексты стихов поэта для читателей. Читать русских поэтов, стихотворные тексты произведений. Творчество поэта.